Алекс (alexalexxx) wrote,
Алекс
alexalexxx

Categories:

И.С.Кон. "Лики и маски однополой любви" - 4

«ЛЮБОВЬ, НЕ СМЕЮЩАЯ НАЗВАТЬ СЕБЯ»

«Любовь, которая не смеет назвать себя» в этом столетии — то же самое великое чувство старшего мужчины к младшему, какое было между Давидом и Ионафаном, которое Платон положил в основу своей философии и которое вы найдете в сонетах Микеланджело и Шекспира. Эта глубокая духовная привязанность столь же чиста, сколь и совершенна... Она красива, утонченна, это самая благородная форма привязанности. В ней нет ничего неестественного".                                                                                                          Оскар Уайльд


СЕКУЛЯРИЗАЦИЯ СОДОМИИ

С переходом правосудия из рук церкви в руки государства костры инквизиции постепенно затухают. За весь XVIII в. во Франции сожгли только семерых содомитов, причем пятеро из них обвинялись также в изнасиловании или убийстве. Содомия превратилась из религиозной проблемы в социальную. Как сказал один француз в 1783 г., «этот порок, который некогда называли прекрасным пороком, потому что он затрагивал только вельмож, людей духа и Адонисов, стал таким модным, что сегодня во Франции нет такого сословия, от герцогов до лакеев и простонародья, которое не было бы им заражено».

Однако его общественная репутация не стала лучше. Мужская и детская проституция, притоны и тайные сообщества педерастов существовали всегда. С развитием полицейской системы в эпоху абсолютизма информация о них из эпизодической становится систематической. В XVIII в. в парижской полиции был создан специальный отдел для регулярного наблюдения и слежки за «извращенцами». По подсчетам его сотрудников, в 1725 г. в Париже на 600 тысяч населения было 20 тысяч содомитов; к 1783 г. их число удвоилось, сравнявшись с числом проституток (разумеется, полицейская статистика никогда и нигде не была достоверной, каждый отдел стремился прежде всего доказать свою собственную необходимость). Полиция заводила на них досье и периодически устраивала разные провокации, пользуясь подсадными утками и т. п. Но ее подход к делу был откровенно сословным. Хотя в городе процветала торговля детьми, задержанных покупателей-аристократов большей частью сразу выпускали.

Не по зубам полиции было и совращение мальчиков в церковных школах и коллежах. По свидетельству современника, «содомитская практика в коллежах кажется настолько всеобщей, что можно только удивляться, встречая детей, которых их учителя пощадили», но полиции нравов такие дела были неподвластны, как и взаимоотношения в самой ученической среде. В бумагах французского министра полиции XVIII в. Морепа сохранилось забавное донесение, как из-за 10-летнего младшего сына княгини де Полиньяк, мальчика редкой красоты, на почве ревности жестоко подрались двое влюбленных в него 15-летних лицеистов, д'Ормессон и Каз. Конец этой истории неизвестен, скандал замяли (и правильно сделали).

ОДНОПОЛАЯ ЛЮБОВЬ И ФИЛОСОФИЯ ПРОСВЕЩЕНИЯ

Вопросом о причинах и возможных способах предотвращения «преступлений против естества» серьезно интересовались философы эпохи Просвещения.

Монтескье (1689—1755) считал их опасность сильно преувеличенной:
«...Преступления против естества никогда не получат большого распространения в обществе, если склонность к ним не будет развиваться каким-нибудь существующим у народа обычаем, как это было у греков, где молодые люди совершали все свои гимнастические упражнения обнаженными; как это есть у нас, где домашнее воспитание стало редкостью; и как мы видим у народов Азии, где некоторые лица имеют большое количество жен, которыми они пренебрегают, между тем как прочие люди не могут иметь ни одной. Не создавайте благоприятных условий для развития этого преступления, преследуйте его строго определенными полицейскими мерами наравне с прочими нарушениями правил нравственности, и вы скоро увидите, что сама природа встанет на защиту своих прав и вернет их себе» (Монтескье, 1955, с. 322).

Вольтер (1694—1778), который в молодости пользовался покровительством влиятельных аристократов-содомитов, но сам был безусловно гетеросексуален, не питал к однополой любви ни малейшего сочувствия, тем более что он связывал ее с ненавистным ему католическим духовенством. В «Философском словаре» (1764) в статье «Так называемая сократическая любовь» он даже выражал сомнение в том, что древние греки могли относиться к этому пороку терпимо. Хотя мальчики-подростки своей нежностью и свежестью напоминают девочек и вызывают сходные чувства, с возрастом эти чувства проходят, их сохранение противоестественно и вредно для общества и должно сурово наказываться. В полемике со своими врагами, включая Фридриха II Прусского, Вольтер широко пользовался ядовитыми намеками на сей счет. Хотя Вольтер не считал содомию ересью и в более поздней статье высказался против смертной казни за нее, он мотивировал это не гуманитарными, а практическими соображениями: «Эти отбросы лучше было бы похоронить во тьме забвения, чем освещать их в глазах большинства пламенем костров .

Кондорсэ (1743—1794) сделал к заметке Вольтера очень важное примечание: «Содомия, если она не сопряжена с насилием, не может быть предметом уголовных законов. Она не нарушает прав никакого другого человека».

Жан-Жак Руссо (1712—1778), который в отрочестве был сильно напуган приставанием взрослого мужчины, относился к педерастии с отвращением. Однако он понимал, как трудно признаваться в таких вещах даже самому себе.

Дени Дидро (1713—1784), у которого было меньше комплексов, говорит о содомии спокойно: если нет «естественного сосуда» и нужно выбирать между мастурбацией и однополым сексом, то второй способ предпочтительнее. И вообще «ничто существующее не может быть ни противоестественным, ни внеприродным». Однако при жизни Дидро этих мыслей не оглашал, а образы лесбиянок у него резко отрицательны.

Итальянский юрист Чезаре Беккариа (1738—1794) в знаменитом трактате «О преступлениях и наказаниях» (1764) проявил большую смелость, осторожно высказавшись в том смысле, что законы против содомии можно вообще отменить, потому что она безвредна и вызывается неправильным воспитанием; кроме того, эти преступления трудно доказуемы, а их расследование порождает много следственных и судебных злоупотреблений.

Убежденным сторонником полной декриминализации однополой любви, ввиду ее социальной безвредности, был английский философ Иеремия Бентам (1748—1832). В своих многочисленных заметках и статьях на эту тему Бентам последовательно, пункт за пунктом, опровергает все ходячие стереотипы, доказывая, что они логически несостоятельны и к тому же безнравственны. «Чтобы уничтожить человека, нужно иметь более серьезные основания, чем простая нелюбовь к его Вкусу, как бы эта нелюбовь ни была сильна». Но опубликовать эти мысли при жизни Бентам не решился, и этот нравственный компромисс был для него крайне мучителен.

ОТ ФЕОДАЛЬНОГО ПРАВА К БУРЖУАЗНОМУ

В конце XVIII в. антигомосексуальное законодательство смягчается. В Австрии смертная казнь за содомию была отменена в 1787 г., в Пруссии — в 1794 г. Решающий шаг в ее декриминализации сделала французская революция. В соответствии с принципами Декларации прав человека, французский уголовный кодекс 1791 г. вообще не упоминает «преступлений против природы».

Кодекс Наполеона (1810) закрепил это нововведение, сделав приватные сексуальные отношения между взрослыми людьми одного пола по добровольному согласию уголовно ненаказуемыми. По этому образцу были построены и уголовные кодексы многих других европейских государств. В России, Пруссии, Австро-Венгрии и Тоскане уголовное преследование гомосексуальности продолжалось.

Самой консервативной оказалась Великобритания, где смертная казнь за содомию была заменена 10-летним тюремным заключением только в 1861 г. В качестве реакции на свободолюбивые идеи французской революции английские власти в конце XVIII в. даже ужесточили уголовные репрессии. В первой трети XIX в. по обвинению в содомии в Англии было казнено свыше 50 человек.

7 марта 1811 г. в Лондоне публично, на глазах многотысячной толпы, повесили лейтенанта Хэпберна и 16-летнего барабанщика Уильяма Уайта. Мужчин, уличенных всего лишь «в попытке совершить содомию», прежде чем посадить в тюрьму, выставляли к позорному столбу на публичное надругательство разъяренной толпы, которая оскорбляла, а порой увечила и даже убивала несчастных. На иностранцев это производило удручающее впечатление.

Француз Луи Симон записал в своем дневнике в 1810г. «Мы только что прочли во всех газетах полный и отвратительный отчет о публичном и жестоком наказании у позорного столба нескольких несчастных, уличенных в грязных непристойностях. Я не могу себе представить ничего более опасного, оскорбительного и неразумного, чем грубость и неограниченная публичность такого наказания. Выставление на показ уродств, о существовании которых лучше вообще не подозревать, загрязняет воображение. И что думать о людях, включая женщин, которые могут часами наслаждаться трусливым и жестоким нанесением побоев и увечий привязанным к столбу и совершенно беззащитным мужчинам!».

В отличие от прежних времен, когда высокое общественное положение давало иммунитет против судебных преследований, во второй половине XVIII в. обвинение в «неназываемом пороке» стало опасным для людей любого социального статуса. Основанное в 1691 г. Общество для реформы нравов, которое поддерживали влиятельные церковные деятели и несколько монархов, за 46 лет своего существования сумело «разоблачить», обвинив во всевозможных сексуальных грехах, свыше 100 тысяч мужчин и женщин. Тем же занималось созданное в 1802 г. Общество для подавления порока.

Самый богатый человек в Англии, талантливый 24-летний писатель Уильям Бекфорд, обвиненный в 1784 г. в сексуальной связи с 16-летним Уильямом Куртенэ, был вынужден на десять лет покинуть Англию, а по возвращении пятьдесят лет жил затворником в своем поместье Фонтхилл. В 1822 г. бежал из Англии застигнутый на месте преступления с молодым солдатом епископ ирландского города Клогер Перси Джослин. Гомосексуальному шантажу приписывали и самоубийство в августе того же года министра иностранных дел лорда Кэстльри. Те же причины удерживали за границей лорда Байрона (1788—1824).

БАЙРОН

Любовная жизнь Байрона была очень запутанной. Наряду с увлечением женщинами, с которыми поэт обращался крайне жестоко (по его собственному признанию, его единственной настоящей любовью была двоюродная сестра Августа), он еще в школе испытывал нежные чувства к мальчикам. «Школьная дружба была для меня страстью (я был страстен во всем), но, кажется, ни разу не оказалась прочной (правда, в некоторых случаях она была прервана смертью)» (Байрон, 1963, с. 271). Его отношения с лордом Клэром и Эдвардом Лонгом оставались, по-видимому, дружески-романтическими.

Страстная любовь 17-летнего Байрона к 15-летнему певчему из церковного хора Джону Эдлстону, которому он посвятил свои первые стихи, была одной из самых сильных привязанностей поэта. Ранняя смерть юноши была для Байрона тяжелым ударом. Посвященные Эдлстону элегии он зашифровал женским именем Тирзы. В произведениях Байрона есть и другие гомоэротические намеки и образы.

Неудачный брак и слухи о его гомосексуальности сделали Байрона парией в лондонском высшем свете и заставили покинуть Англию. В Греции он чувствовал себя во всех отношениях свободнее. Его последней любовью был 15-летний грек Лукас, о котором Байрон всячески заботился, хотя не видел с его стороны взаимности. После смерти Байрона его друзья и душеприказчики сожгли некоторые личные документы, которые могли бы скомпрометировать его в английском общественном мнении. Тем не менее слухи ходили, а некоторые реальные гомоэротические приключения Байрона использованы в опубликованной под его именем в 1853 г. псевдоавтобиографической поэме «Дон Леон» (автор этой подделки до сих пор неизвестен).

РАВЕНСТВО ПРАВ И ГОМОФОБИЯ

Почему же, несмотря на либерализацию законодательства, буржуазное общество оказалось в этом вопросе столь нетерпимым? Рыночная экономика и политическая демократия требуют, чтобы социальное поведение людей было организованным, предсказуемым, рациональным, в чем-то даже единообразным. В отличие от феодального общества, оно держится не на сословных привилегиях, а на одинаковом для всех праве. Сексуальность, которая по определению спонтанна, изменчива и непредсказуема, в эту систему взглядов не вписывается. Любовь кажется буржуазному сознанию опасной и разрушительной силой, которую вводят в приемлемые рамки только узы законного брака (узы — цепи, нечто противоположное свободе).

Хотя само гомосексуальное желание не зависит от сословной и классовой принадлежности, оправдать и принять его могли только стоявшие выше закона аристократические верхи либо, наоборот, самые низы, деклассированные люмпены. Для среднего класса рафинированный гедонизм аристократии и неразборчивая всеядность низов были одинаково неприемлемы и смотрелись как произвол, анархия и разложение. Тем более что и верхи и низы были его классовыми врагами.

Воспитанному в духе сословных привилегий аристократу чужда идея равенства: я буду делать, что хочу, а другим этого нельзя. Буржуа спрашивает: «А что, если так будут поступать все?» — и, естественно, приходит в ужас: люди перестанут рожать детей, исчезнут брак и семья, рухнет религия и т. д. и т. п.

До признания индивидуальных различий, которые, не будучи сословно-классовыми, могут, именно в силу своей индивидуальности, относительно мирно сосуществовать с другими стилями жизни, буржуазному обществу XIX в. было еще очень далеко. Его сексуальная мораль была прокрустовым ложем для всех, но особенно плохо приходилось тем, кто «отличался».

Христианское противопоставление возвышенной духовной любви и низменной чувственности в сочетании с разобщенностью нежного и чувственного влечения, в которой Фрейд видел общее свойство мужской (и в особенности подростковой) сексуальности, было возведено в абсолют. В системе викторианских представлений сексуальная близость, независимо от обстоятельств и мотивации, безнадежно снижала моральный уровень взаимоотношений. Утратившая невинность женщина переставала быть не только уважаемой, но зачастую и желанной. Один английский пастор рассказывал, что когда однажды мальчиком он подумал, что невинная чистая девушка станет его женой, он испытал не вожделение, а чувство жалости по поводу ее унижения.

Применительно к однополым отношениям, которые нельзя было освятить браком, это означало, что ради сохранения самоуважения люди вынуждены были обманывать не только других, но и самих себя, представляя свое влечение исключительно духовным и бестелесным. Однополая любовь была обречена оставаться неназываемой, выступать под чужим именем и не иметь права на телесную реализацию.

ЛЮБОВЬ ИЛИ ДРУЖБА?

Могут ли мужчины любить друг друга? Да, но только если эта любовь несексуальна и называется дружбой. XVIII в. называют веком дружбы. Но сентиментально-романтическая дружба очень часто, особенно у молодых мужчин, имеет гомоэротическую подоплеку. «Что такое дружба или платоническая любовь, как не сладостное слияние двух существ? Или созерцание себя в зеркале другой души?» — вопрошал юный Фридрих Шиллер (Шиллер, 1956, т. 8, с. 79)

Дружеские письма немецких романтиков неотличимы от любовных. Клемент Брентано и Людвиг фон Арним, Фридрих Шлегель и Фридрих Шлейермахер даже называли свои отношения «браком». Вплоть до середины XIX в., когда такие чувства стали вызывать подозрения, философы не боялись говорить даже, что дружба между мужчинами имеет не только духовный, но и телесный характер.

Эта эпоха была по-своему наивной и целомудренной. В первой половине XIX в. друзья могли жить в одной комнате и даже спать в одной постели, и их никто ни в чем не подозревал. В одних случаях это способствовало сексуальному сближению. Другие этот соблазн героически преодолевали. А третьи ни к чему «этакому» и не стремились, мужское тело их не возбуждало.

В интимном дневнике 18—20-летнего йельского студента Альберта Додда, начатом, по совету профессора, в 1836 г., соперничают две главные темы — любовь к девушке Джулии и к другу Джону. Оба чувства одинаково сильны и романтичны. В какой-то момент Альберту даже кажется, что Джона он любит сильнее, чем Джулию: «То, что я чувствую к нему, не просто дружба, или же это дружба сильнейшего рода. Это сердечная, мужская, чистая, глубокая и страстная любовь».

Год спустя у Альберта появляется новый друг, Энтони, с которым они даже спят вместе: «Часто он делил со мною мою подушку или я — его, и как сладостно было спать с ним, обнимать его любимое тело, чувствовать его руки вокруг моей шеи, запечатлевать на его лице сладкие поцелуи! Это было полное счастье». Еще через год Альберт влюбляется в первокурсника, и это чувство снова кажется ему невинным, никаких сомнений морального порядка, только радость. Случись такое полвека спустя, юноша бы не радовался, а бегал по психиатрам, мучительно переживая свою извращенность.

ЭЛЛИНИЗАЦИЯ ОДНОПОЛОЙ ЛЮБВИ

Второй способ оправдания однополой любви — ее эллинизация. Не имея идейной опоры в христианской культуре, гомосексуалы находили ее в античности. Примеры мужского воинского братства были веским аргументом против представлений о «женственности» однополой любви, а достижения античной культуры, считавшей мужскую любовь нормальной, доказывали ее нравственное величие и творческий потенциал. Гомоэротические интересы стимулировали изучение античности и одновременно черпали в ней поддержку и вдохновение.

Немецкий археолог и историк искусства Иоганн Иоахим Винкельман (1717—1768) всегда был неравнодушен к красивым юношам, писал им пламенные любовные письма (и был убит пригретым им случайным попутчиком), но именно изучение античности открыло ему новый эстетический и моральный идеал мужской красоты, который он сделал достоянием своих образованных современников.

Но хотя классическая филология и история искусства сделали «греческую любовь» респектабельной, они были вынуждены, вольно или невольно, интеллектуализировать и десексуализировать ее, доказывая, как знаменитый оксфордский профессор Уолтер Патер (1839—1894), что красота греческих скульптур была бесполой и неэротической. А уж что делали древние греки в постели, и вовсе оставалось загадкой.

Греческие и римские тексты, изучавшиеся в английских школах и университетах, подвергались жесткой цензуре и даже фальсификации. Упоминания о мужской любви исключались, а дружба рисовалась исключительно духовной. Слово «любовник» переводилось как «друг», «мужчина» — как «человек», «мальчик» — как «молодой человек». «Пир» Платона не изучали вовсе. Цензурные ограничения создавали у юношей ложные, идеализированные представления об античной культуре и одновременно стимулировали интерес к тому, что от них так тщательно скрывали.

Английский поэт Перси Биши Шелли, переводивший греческую классику, искренне не мог поверить, что обожаемые им древние греки любили друг друга не только духовно, но и телесно. Подобные предположения казались ему «смешными и оскорбительными».

Образованные европейцы охотно идентифицировались с античными героями и пользовались древнегреческими именами, сплошь и рядом не понимая их действительного смысла. Еще труднее было осознать собственные чувства и склонности. Отпрыски аристократических фамилий, где гомосексуальность была семейной традицией, рано научались жить двойной жизнью, понимая, что если ты сумеешь избежать скандала, делать можно все, что угодно. Выходцам из среднего класса и духовного сословия, которые всерьез принимали внушенные им ценности и нравственные принципы, было гораздо труднее. Многие из них не могли ни лицемерить, ни принять собственную сексуальность. Отсюда — трагическая разорванность и противоречивость их самосознания и поведения.

Subscribe

  • "Он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог"

    Недавно один из роликов произвёл на меня впечатление. Крепкого вида чернокожий в бейсболке и спортивных штанах наступает на белую девушку, тыча ей…

  • В гостях у мэра.

    Мэр Саут-Бенда Пит Буттиджич со своим симпатичным собакиным по кличке Бадди. (Чем-то они неуловимо похожи)). Фото из Инстаграма супруга - Частена,…

  • Зорькин обещал нам «равенство» в шкафу.

    Как ожидалось, контора Зорькина выдала порцию «правовой» демагогии. О новых сроках Путина скучно писать (тут всё было ожидаемо). А вот…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments