Алекс (alexalexxx) wrote,
Алекс
alexalexxx

Categories:

И.С.Кон. "Лики и маски однополой любви" - 7

ОДНОПОЛАЯ ЛЮБОВЬ ВО ФРАНЦУЗСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

В
о Франции необходимости в политическом движении в защиту гомосексуалов не было, их не преследовали по закону со времен Наполеона. Общественное мнение здесь также было терпимее, пока речь шла только о частной жизни. Многие английские и американские гомосексуалы. подвергавшиеся травле у себя на родине, находили убежище в Париже. Не особенно волновала французов и мужская проституция. Тем не менее открыто защищать и пропагандировать гомосексуальность было нельзя.

Два гомоэротических журнала «Inversions» (1924) и «Amitie» (1926) были сразу же запрещены полицией. Пытались запретить и хиршфельдовский Jchrbuch, который обвиняли в «циничной защите педерастии» и «разжигании нездоровых интересов», но его спасла научная форма.

Главную роль в «респектабилизации» однополой любви во Франции сыграла художественная литература. Ни в одной национальной литературе XIX—XX вв. эта тема не занимает такого большого места, как во французской.

Гомоэротические сюжетные линии явно присутствуют у Бальзака (1799—1850) в описании отношений между беглым каторжником Жаком Колленом (он же — Вотрен) и Люсьеном де Рюбампре. Громким событием окололитературной жизни начала 1870-х гг. был роман Поля Верлена (1844-1896) и Артюра Рембо (1854-1891).

Любовь с первого взгляда возникла в 1870 г., когда женатому Вердену было 26, а Рембо — 16 лет, продолжалась два года и стала достоянием гласности из-за своей горячности и драматизма (неуравновешенный Верлен даже стрелял в Рембо, за что попал на два года в тюрьму). Ее поэтическим выражением стали несколько гомоэротических стихотворений обоих поэтов и совместно написанный ими порнографический «Сонет о заднем проходе».

Гюстав Флобер (1821 — 1880) в своем ироническом словаре определил педерастию как «болезнь, которая поражает всех мужчин определенного возраста» (сам Флобер, как видно из его писем друзьям из Туниса и Египта, также был ей подвержен). «Цветы зла» Шарля Бодлера (1821— 1867) первоначально назывались «Лесбиянки». Тема мужской любви звучит в «Песнях Мальдорора» графа де Лотреамона (псевдоним Изидора Дюкасса, 1846—1870).

В начале XX в. художественным исследованием гомосексуального желания занялись признанные классики. Причем если для Ромена Роллана и Роже Мартен дю Гара, посвятивших проникновенные страницы подростковой дружбе-любви, эта тема была важной, но проходной, то для Марселя Пруста, Андре Жида, Анри де Монтерлана и Жана Кокто это главный экзистенциальный стержень всей их жизни и творчества.

МАРСЕЛЬ ПРУСТ

Марсель Пруст (1871 — 1922) с детства испытывал влечение к мальчикам. Одинокий и болезненный ребенок, проводивший время преимущественно среди женщин, он мечтал, что когда-нибудь будет жить вместе со своим лучшим другом, которого никогда не покинет. В 10 лет он объяснился в возвышенной любви старшему мальчику. В 12 лет, «в поисках удовольствия», начал мастурбировать, запираясь в уборной родительского дома. Несколько лет спустя, застав сына за этим занятием, отец прочитал ему лекцию о вреде онанизма и дал деньги на посещение борделя.

Этот визит закончился фиаско. Сохранилось поразительное по своей прямоте и наивности письмо Марселя к деду: «Мне было нужно увидеть женщину, чтобы покончить с дурной привычкой мастурбации, и папа дал мне 10 франков на бордель. Но 1) от волнения я разбил ночной горшок, 3 франка, 2) по той же причине у меня ничего не получилось. Так что теперь мне, как и прежде, срочно нужны 10 франков, чтобы я мог освободиться, и 3 франка за горшок».

Таким же беспредельно откровенным 16—17-летний Пруст был и со своими соучениками в лицее Кондорсэ. Раулю Версини он признался, что имел сексуальный опыт с каким-то старшим мальчиком, и, хотя тот овладел им отчасти с помощью силы, Марсель не скрыл, что его слабость не была случайной и что он не испытывает по поводу этой «большой гнусности» ни грусти, ни угрызений совести .

Подобные признания в мальчишеской среде невероятно опасны, но Марсель страшно нуждается в любви и дружбе. Он завязывает дружеские отношения с тремя младшими мальчиками — 15-летними Жаком Визе (сыном композитора), его кузеном Даниэлем Галеви и 14-летним Робером Дрейфюсом. Хотя каждый из членов этого «маленького общества четырех друзей» был по-своему замечателен, все они признавали интеллектуальное превосходство Пруста. Беда, однако, заключалась в том, что они Марселю были нужны, а он им— нет. В своем незаконченном автобиографическом романс «Жан Сантей» Пруст рассказал, каким одиноким он чувствовал себя в лицее.

Зимой 1887/1888 г. Марсель написал Визе, что ему очень плохо дома. «Я очень нуждаюсь в твоей дружбе... Мое единственное утешение, когда я действительно грустен, — это любить и быть любимым». Мы не знаем, что ответил Жак, но матери Пруста привязанность Марселя показалась чрезмерной, и она запретила ему встречаться с Визе. В письме Жаку от 14 июня, «которое мне было написать труднее всего в жизни», Марсель рассказал ему обо всем (включая то, как отец просил его хотя бы 4 дня не мастурбировать!) и безуспешно умолял продолжить их отношения. В дневнике Галеви письмо Марселя, адресованное Визе, сопровождается пометкой: «Этот бедный Пруст абсолютно сумасшедший — посмотрите это письмо».

Марсель в отчаянии пишет Галеви, объясняя ему характер своей привязанности к Визе: «...Есть молодые люди... и особенно типы от восьми до семнадцати лет, которые любят других мальчиков, всегда хотят видеть их (как я — Визе), плачут и страдают вдали от них, которые не хотят ничего другого, кроме как целовать их и сидеть у них на коленях, которые любят их за их тело, ласкают их глазами, называют их «дорогой» и «мой ангел», вполне серьезно, пишут им страстные письма и ни за что на свете не занялись бы педерастией. Однако зачастую любовь их увлекает и они совместно мастурбируют. Но не смейся над ними... В конце концов, это же влюбленные. И я не знаю, почему их любовь недостойнее обычной любви».

Не найдя отклика у Визе, Марсель влюбляется в Даниэля, надоедает ему, посвящает любовные стихи. Гетеросексуальным мальчикам эти чувства были смешны и даже оскорбительны. В дневнике Галеви по поводу стихотворения Пруста записано: «Какое несносное существо!».

Влюбленный Пруст ведет себя поразительно глупо. Он не хочет, чтобы мальчики считали его педерастом, но посвященный Галеви сонет (ноябрь 1888 г.) назывался «Педерастия», его лирический герой говорит, что «хотел бы всегда лежать, любить или жить с нежным мальчиком, Жаком, Пьером или Фирменом». При всем его уме и таланте Пруст казался одноклассникам странным, манерным и скучным. «Бедный, несчастный мальчик, мы были грубы с ним...»— писал впоследствии Галеви.

Оскорбленное самолюбие сделало молодого человека чрезвычайно скрытным. Отныне и до конца жизни он категорически отрицал свою гомосексуальность. Слово «педерастия» вызывало у него непреодолимое отвращение, он никогда не применял его к себе (и был прав: если педерастия — анальный контакт, то он этого не хотел и не делал). Страх прослыть педерастом был у Пруста настолько силен, что летом 1908 г. он вызвал на дуэль отца 19-летнего Марселя Плантевиня, с которым писатель в это время интенсивно, но вполне платонически общался, за то, что юноша не опроверг достаточно жестко высказанную кем-то сплетню-намек о природе их отношений. Искреннее раскаяние и извинения молодого Плантевиня разрядили этот конфликт.

Пруст постоянно влюблялся в юношей и молодых мужчин, писал им нежные письма и поддерживал теплые отношения. Эти влюбленности, которые большей частью оставались платоническими, сменяли друг друга (18-летний композитор Рейнальдо Ан, 16-летний Люсьен Додэ, румынский аристократ князь Антуан Бибеско, молодой дипломат Бертран де Фенелон, Альберт Намья и т. д.), а потом отношения перерастали в дружеские. Гомоэротизм не мешал Прусту всю жизнь поддерживать исключительно теплые дружеские отношения с женщинами. Писатель хорошо понимал и чувствовал женщин, и они отвечали ему взаимностью, но эти отношения всегда оставались платоническими.

Самой сильной и длительной любовью Пруста был молодой автогонщик Альфред Агостинелли, который вместе со своей любовницей Анной (Пруст считал ее женой Альфреда) несколько лет жил в доме Пруста на правах его шофера, а затем секретаря. Пруст старался удовлетворять малейшие желания Альфреда. Внезапный и загадочный уход Агостинелли от Пруста 1 декабря 1913 г. и затем его гибель в авиационной катастрофе 30 мая 1914 г. вызвали у писателя отчаяние и сильное потрясение. «Я действительно любил Альфреда, — писал он через полгода после гибели Агостинелли. — Мало сказать — любил, я обожал его. И я не знаю, почему я пишу это в прошедшем времени, я буду любить его всегда».

Хотя со временем Альфреда заменили другие молодые секретари, Агостинелли не был забыт. «Печаль убывает не потому, что умирают другие, а потому, что что-то умирает в тебе самом. Нужна большая жизненная сила, чтобы поддерживать неизменным собственное «Я» хотя бы в течение нескольких недель. Его друг не забыл бедного Альфреда. Но он соединился с ним в смерти, а его наследник, сегодняшнее «Я», хотя и любит Альфреда, знает его только по рассказам другого. Это нежность из вторых рук».

Почти все биографы Пруста убеждены, что Агостинелли был его любовником. Но в одном из писем Пруст настоятельно просит Намья избегать разговоров об Альфреде: «Люди настолько глупы, что могут увидеть в этом, как то было с нашей дружбой, нечто педерастическое. Мне это все равно, но я ни в коем случае не хочу причинить неприятность этому мальчику». То есть Пруст ставит свои отношения с Агостинелли в тот же ряд, что и отношения с Намья, и категорически отрицает их гомосексуальность (или только педерастичность?). Биограф Пруста замечает по этому поводу: «Не будем обманываться, он не отрицает «педерастического характера» этой дружбы, только не хочет, чтобы об этом говорили». Мне кажется, что как раз отрицает, причем обращаясь к человеку, обмануть которого было невозможно.

Озабоченный собственными проблемами, Пруст испытывал постоянную потребность говорить о гомосексуальности и в то же время был неспособен к прямому самораскрытию. Это заставляло его лицемерить. Хотя Пруст внимательно читал Крафт-Эбинга и Эллиса, когда в 1921 г. Поль Моран, зная, что Пруст пишет «Содом и Гоморру», привез ему из Берлина новую книгу Хиршфельда, Пруст с наигранным отвращением, не взглянув, отбросил ее. Единственным человеком, в разговоре с которым Пруст однажды снял привычную маску, был Андре Жид. Когда 14 мая 1921 г. Жид принес ему рукопись «Коридона», Пруст без всякого стеснения и угрызений совести, даже с некоторым хвастовством, признался ему в своей педерастии и даже рассказал о своих «экспериментах по вызыванию оргазма», но тут же заметил, что в литературе об этом можно говорить только косвенно: «Вы можете рассказывать все, что угодно, но только при условии, что вы никогда не скажете «Я».

Трагедия Пруста заключалась, в том, что нежные любовные чувства, которые он испытывал к молодым мужчинам, были несовместимы с его темными садомазохистскими фантазиями. Друзья Пруста подозревали, что в последние годы жизни он практически был импотентом. В 1911 г. он познакомился с бывшим лакеем Альбертом Лекюзья (прообраз Жюпьена), помог ему открыть мужской бордель, подарив свою семейную мебель (биографы Пруста видят в этом жесте проявление неосознанной ненависти к матери), и часто посещал это заведение.

Один из обслуживавших Пруста молодых людей впоследствии рассказывал писателю Марселю Жуандо (эта запись сохранилась в его архиве), что, когда он приходил к Прусту, тот уже лежал в постели, закрытый простыней до самого подбородка. Он улыбался молодому человеку, тот раздевался догола и, стоя у двери, мастурбировал под пристальным взглядом Пруста, который под простыней делал то же самое. Когда Пруст кончал, он снова улыбался молодому человеку, и тот уходил, не приближаясь к постели клиента. Если же оргазма не получалось, юношу отпускали, а Лекюзья приносил две клетки с голодными крысами. Как только дверца между клетками поднималась, животные с яростными криками начинали рвать друг друга в клочья, и от этого зрелища Пруст, который с детства панически боялся крыс, сразу же кончал. Принять эту садомазохистскую эротику Пруст не мог, и это усугубляло двойственное, амбивалентное отношение к гомосексуальности в его литературных произведениях.

Творчество Пруста зашифровано так же тщательно, как и его личная жизнь. Его первый рассказ на гомосексуальную тему «Перед ночью» (1893) формально представляет собой исповедь лесбиянки, но на самом деле Пруст обсуждает свои собственные проблемы. Хотя однополая любовь представляется ему следствием болезненной нервной инверсии и в силу этого имманентно неполноценной, всей логикой своего рассказа Пруст подводит читателя к мысли, что в этой инверсии нет ничего предосудительного ни с социальной, ни с моральней, ни с эстетической точки зрения. Это та же самая мысль, которую Пруст несколькими годами раньше пытался объяснить своим лицейским товарищам.

Судьба Уайльда и неудачи собственных попыток самораскрытия сделали Пруста чрезвычайно скрытным. В своей великой эпопее «В поисках утраченного времени» «великий мастер притворства», как назвал его Андре Жид, разделил свои эротические переживания на две части. Все красивое, нежное и изящное, что было в его гомоэротических воспоминаниях, Пруст отдал «девушкам в цвету», оставив на долю «Содома» все темное и гротескное. Превратив Альфреда Агостинелли в Альбертину (именно совпадение некоторых конкретных ситуаций подсказало литературоведам разгадку образа Альбертины еще до того, как стали известны многие факты), Пруст описал свои любовные переживания и размышления о них так, как если бы они были адресованы и вдохновлены женщинами.

Но «Альбертина» — не просто маска «Альфреда», а нечто гораздо большее. Бисексуальная Альбертина приоткрывает женственную, «гоморрскую» сторону самого Рассказчика. Как сообщник Альбертины и знаток всех ее наслаждений и измен, Рассказчик может представить себя женщиной. А описывая реальную или воображаемую вину Альбертины, Пруст получает возможность выразить свои угрызения по поводу отношений с матерью и ее смерти.

Столь же многогранен образ барона Шарля де Шарлю (современники узнавали в нем писателя графа Робера де Монтескью, но это образ собирательный). Шарлю умен и эрудирован, но одновременно безжалостен и коварен, причем Пруст связывает это с его феминизированностью. Писатель подчеркивает, что Шарлю не только выглядит неприятно-женственным, но по сути своей «является женщиной». Мало привлекательны и другие гомосексуальные персонажи — музыкант Морель, в котором узнавали любовника Монтескью пианиста Леона Делафосса, готов за деньги отдаться кому угодно, Жюпьен содержит мужской бордель и т. д.

По словам Рассказчика, от лица которого ведется повествование, педерасты — насквозь лживая и, подобно евреям (между прочим, мать Пруста — еврейка), «проклятая раса», представители которой мечтают о вирильности и стараются казаться вирилъными именно потому, что их темперамент остается женственным. Походя на мужчин только внешне, эти люди лживы, скрытны, неискренни, стараются развратить непохожих на себя молодых людей и всячески привлекают их к себе. Не довольствуясь сатирическим изображением кокетливых молодых мужчин из светских салонов, бдительный Рассказчик «разоблачает» гомоэротические чувства мадам де Лафайетт, Расина, Бодлера и Вальтера Скотта. В «Содоме и Гоморре» Пруст ярко описывает тоску и одиночество этих людей, но в его рассказе нет жалости, только отвращение.

Значит ли это, что «В поисках утраченного времени» — гомофобская пародия, персонификация всем известных отрицательных стереотипов, рассчитанная на то, чтобы скрыть собственные слабости автора? Некоторые современники Пруста, прежде всего Андре Жид, восприняли книгу именно как недостойный камуфляж, лицемерие и потакание ложным стереотипам плюс нелестное и не всегда объективное освещение личной жизни хорошо знакомых Прусту людей.

Пруст действительно боялся открыто затрагивать жгучую тему. Хотя для современного читателя в «Содоме и Гоморре» нет абсолютно ничего непристойного и даже эротического, читателям начала 1920-х гг. некоторые эпизоды казались скабрезными. Пруст очень беспокоился по этому поводу и заранее предупреждал об опасности будущих издателей. Некоторые критики действительно обвиняли писателя в том, что он сделал педерастию респектабельной. После Пруста она перестала быть неназываемой, о ней стало можно не только сплетничать, но говорить на философском и эстетическом уровне.

Отрицательное изображение гомосексуальности у Пруста — его социальная и психологическая самозащита. Он как бы говорит читателю: да, я пишу о педерастах, но это вовсе не мои проблемы, я не люблю этих людей и я не такой, как они. В то же время он невольно проговаривается: да, я знаю, что я такой же, как Шарлю, но я ненавижу в себе эти черты и проецирую их на других, превращая самопародию в пародию. «Знаете, он для меня - славный младший товарищ, — продолжал барон, я к нему очень привязан и уверен (значит, он ощущал необходимость в том, чтобы подчеркивать, что он уверен?), что и он — ко мне, но ничего другого между нами нет, ни на вот столько — понимаете? — ни на вот столько...» (Пруст, 1992, с. 211). Вряд ли Пруст не понимал, что слова де Шарлю звучат как цитата из его собственных писем друзьям.

Но писатель не просто сводит счеты с окружающими его людьми и своей собственной проблематичной сексуальностью. Он все время играет с читателем, загадывает ему загадки, заставляет думать. Хотя Рассказчик, которого читатель склонен принимать за автора, гетеросексуален, он постоянно и напряженно думает о гомосексуальности, очень чувствителен к мужской красоте, замечает и любуется ею. Альбертина, в которую Рассказчик влюблен, также, по-видимому, бисексуальна. И даже у прочно гетеросексуального Свана когда-то в детстве, кажется, что-то такое было: «Может быть, давно, в коллеже, как-нибудь случайно» (Пруст, 1992, с. 289).

Пруст заставляет читателя все время находиться в атмосфере чего-то неясного, неопределенного, недосказанного. Ему говорят, но не договаривают, показывают, но не объясняют. Простой и надежный мир, где мужчина — всегда мужчина, женщина — всегда женщина, а у гомосексуала нет ничего общего с гетеросексуалом, утрачивает привычные четкие очертания. И если почти о каждом персонаже возникает вопрос: «Так он все-таки — да или нет?» — то и читатель невольно задумывается о себе: «А я кто такой?» «Кажется, что Пруст постоянно сознает и играет с тем фактом, что хотя книга открыто, явно болтает с гетеросексуалами с гетеросексуальной (Рассказчика) точки зрения, она несет в себе скрытый гомосексуальный подтекст обменов между сексуально проблематичным Рассказчиком и его гомосексуальными читателями». В этом смысле «В поисках утраченного времени» — более современная книга, чем многие новейшие тексты, где о каждом точно известно, кто есть кто.

АНДРЕ ЖИД

В отличие от Пруста, Андре Жид (1869—1951) выступил в защиту гомосексуальности с открытым забралом. Рано потеряв отца, маленький Андре жил под опекой любящей, но излишне доминантной матери. С раннего детства он чувствовал себя непохожим на других мальчишек, которые часто били его и издевались над ним. Эротическое воображение Жида было двойственным. В 9 лет на костюмированном балу в школе он влюбился в одетого чертенком мальчика немного старше себя и не мог оторвать глаз от его изящного тела, по сравнению с которым он казался себе смешным и безобразным. В то же время эмоционально ему было гораздо легче в обществе девочек, подростком он был особенно дружен со своей кузиной Мадлен Рондо, на которой женился в 1895 г. Однако любовь, которую Жид испытывал к жене, была исключительно духовной; сексуально его волновали мальчики-подростки.

Несмотря на легкий и общительный характер, юный Андре мучительно переживал раздвоение собственных чувств. Ему хотелось быть до конца искренним и в то же время сохранить стыдливость. Английский исследователь Патрик Лоллард даже назвал свою книгу о Жиде «Гомосексуальный моралист». Центральная тема юношеских дневников Жида — конфликт между моралью и искренностью: «Имей смелость быть самим собой. Я должен подчеркнуть это также в своей голове» (10 июня 1891). «Страх не быть искренним мучил меня несколько месяцев и не давал писать» (31 декабря 1891). «Меня волнует дилемма: быть моральным или быть искренним» (11 января 1892). «Я всего лишь маленький мальчик, который забавляется под надзором надоедливого протестантского пастора» (22 июня 1907).

Важную роль в сексуальном раскрепощении Жида сыграл Уайльд. Их первая встреча состоялась в Париже в 1891 г. Уайльд, в то время преуспевающий писатель, со свойственным ему веселым цинизмом попытался «деморализировать» своего молодого французского почитателя, освободить его от слишком жестких моральных представлений. Это покушение на его душу испугало Жида и вызвало у него острый кризис. Он даже вырвал из своего интимного дневника относившиеся к этому эпизоду страницы.

Когда в январе 1895 г. он случайно встретился с Уайльдом и Альфредом Дугласом в Алжире, первым побуждением Жида было убежать, но он не сделал этого. Уайльд пригласил его в кафе, и там он увидел юного флейтиста Мухаммеда, который с первого взгляда очаровал его. Жид и раньше увлекался арабскими мальчиками, ради них он, собственно, и ездил в Алжир, но никогда не осмеливался довести свое увлечение до физической близости. На сей раз с ним рядом был циничный Уайльд. Выходя из кафе, он спросил Жида: «Вы хотите этого музыканта?» Превозмогая себя, срывающимся от стыда и волнения голосом Жид ответил «да», Уайльд сказал несколько слов проводнику, победно расхохотался, и эту ночь Жид провел с Мухаммедом.

Она стала его вторым рождением: «Теперь я нашел наконец то, что для меня нормально. Не было больше ничего принудительного, вымученного, сомнительного; в моей памяти об этом не сохранилось ничего неприятного. Мое блаженство было безмерно, я не могу вообразить более полного счастья, даже если бы сюда примешивалась любовь. Как могло это быть вопросом любви? Как я мог позволить желанию овладеть моим сердцем? Мое удовольствие было свободно от каких бы то ни было задних мыслей и не должно было сопровождаться никакими угрызениями. Но как в таком случае я должен назвать тот страстный порыв, с которым я сжимал своими голыми руками это совершенное маленькое тело, дикое, страстное, чувственное и смуглое?..

После того как Мухаммед ушел, я еще долго находился в состоянии дрожащего ликования, и хотя уже рядом с ним я пять раз пережил чувственный восторг, это повторялось еще несколько раз, и, вернувшись в свой гостиничный номер, я до самого утра испытывал его отголоски».

Теперь он точно знал, что ему нужно. Однако это не помешало ему жениться на Мадлен. Сексуальная жизнь Жида ограничивалась краткосрочными приключениями с 15—18-летними рабочими подростками и юными арабами. Это влечение, а иногда и самих мальчиков, он разделял с близкими друзьями. В отличие от Пруста, Жид признавал себя педерастом, но не содомитом: «Мне, не понимающему удовольствия иначе, как лицом к лицу, на началах взаимности и без насилия, часто, как Уитмену, достаточно самого мимолетного контакта». Жена писателя, имевшая, подобно Софье Андреевне Толстой, доступ к его интимному дневнику, относилась к этим похождениям и увлечениям терпимо, благо они оставались поверхностными, а их объекты быстро менялись. Правда, в 1905 г. Жид и его близкий друг Анри Геон оба влюбились в юношу своего круга Мориса Шлюмберже, младшего брата их общего друга, но соперничество не испортило их отношений; в конце концов они оба Морису наскучили.

Гораздо серьезнее был роман 47-летнего писателя с его 16-летним племянником Марком Аллегрэ. Жид знал Марка с раннего детства и, когда тот превратился в обаятельного подростка, страстно влюбился в него, заботился о его развитии, возил с собой в Швейцарию, Англию, Тунис и Конго. О силе этой любви говорят многочисленные дневниковые записи. Жид любуется стройным телом и нежной кожей мальчика, «томностью, грацией и чувственностью его взгляда» (21 августа 1917). «Я не обманываюсь: Мишель (Марк часто фигурирует в дневниках Жида под этим именем или просто как «М.») любит меня не столько таким, каков я есть, сколько за то, каким я позволяю ему быть. Зачем спрашивать большего? Я никогда не испытывал большего удовольствия от жизни, и вкус жизни никогда не казался мне таким восхитительным» (25 октября 1917).

«Воспитание — это освобождение. Вот то, чему я хотел бы научить М.» (1 ноября 1917). «Мысль о М. поддерживает меня в постоянном состоянии лиризма... Я не чувствую больше ни своего возраста, ни ужаса времени, ни погоды» (15 декабря 1917). «Я уже не могу обходиться без М. Вся моя молодость — это он» (4 мая 1918). «Самое большое счастье, после влюбленности, — это признаваться в любви» (11 мая 1918).

Когда Марком заинтересовался Жан Кокто, это вызвало у Жида первый и единственный в его жизни жестокий приступ ревности, он готов был убить Кокто. Эта страсть, о которой знали все друзья писателя, настолько встревожила Мадлен, что она сожгла его интимные письма этого периода. Но этот роман был скорее платоническим. Несмотря на привязанность к знаменитому дядюшке, Марка больше интересовали девушки. Жид уважал и поощрял любовные связи племянника, и в дальнейшем их взаимоотношения переросли в прочную дружбу.

Роман с Марком Аллегрэ активизировал потребность Жида открыто рассказать людям об однополой любви. Эта идея жила в нем давно. Первым шагом к самораскрытию была во многом автобиографическая повесть «Имморалист» (1902), лирический герой которой, Мишель, мучительно освобождается от традиционных протестантских ценностей, открывая подлинную сущность своей сексуальности. В конечном счете он делает это с помощью непосредственных и сердечных арабских мальчиков, для которых нагота и сексуальные отношения с мужчинами вполне естественны. Сексуальное освобождение приносит Мишелю также и духовную свободу. По выражение американского литературоведа Берсани, «Имморалист» — это рассказ о человеке, которого открытие своей педерастии, превратило из преждевременно высушенного книжного червя в страстного любителя жизни.

Читателю с самого начала ясно, что Мишелю нужны мальчики, но сам он это одновременно знает и не знает. Его эротизм удивительно нетребователен, почти асексуален. Ласковое прикосновение арабского мальчика— ничего больше ему не требуется — открывает Мишелю его собственное тело и кожу, он наслаждается солнцем и собственной наготой. Телесное обнажение эквивалентно психическому самораскрытию. Но за это приходится заплатить высокую цену, причем расплачивается не столько сам Мишель, сколько его жена Мадлен, на которой он женился без любви и которую обманывал.

Вслед за «Имморалистом» появилась книга из четырех «сократических диалогов» под многозначительным названи¬ем «Коридон», которую Жид считал важнейшим из своих сочинений. В ней он не только открыто провозгласил себя «уранистом», но и выступил с историко-философской апологией однополой любви, объявив педерастию главным источником достижений античной цивилизации. Публикация «Коридона» в католической Франции, тем более — после процесса над Уайльдом, была мужественным поступком. Первый вариант «Коридона» Жид выпустил в 1911 г. анонимно, тиражом всего в 12 экземпляров, для ближайших друзей. Первое открытое издание книги вышло в 1924 г. и воспринималось как ответ на карикатурный образ гомосексуала, нарисованный Прустом в «Содоме и Гоморре».

В предисловии к изданию 1924 г. Жид писал, что некоторые книги уже приучили публику спокойно относиться к однополой любви, вместо того чтобы делать вид, будто она не существует. Но эти книги одновременно вводят публику в заблуждение, отождествляя гомосексуальность с феминизацией и интерсексуальностью.

Сама по себе эта теория «третьего пола», может быть, и верна, но она имеет отношение только к одному виду гомосексуальности — к инверсии и содомии. Она не объясняет того феномена, который называют греческой любовью или педерастией, когда ни один из партнеров не феминизирован. «Нормальный гомосексуал» Коридон, каким считал себя и сам Жид, противопоставляется феминизированному инверту типа прустовского Шарлю.

Однако философские трактаты мало кто читает. Жид продолжил тему в романе «Фальшивомонетчики» (1926). Основная сюжетная линия романа — история любви молодого писателя Эдуарда и его 15-летнего племянника Оливье. Их неудержимо влечет друг к другу, Эдуард хочет помогать духовному развитию юноши, а Оливье нуждается в его жизненном опыте и эмоциональном тепле. Однако робость и страх быть непонятыми мешает обоим открыто выразить свои чувства. Эдуарду кажется, что он не нужен мальчику, а Оливье, принимая сдержанность Эдуарда за холодность, едва не становится добычей светского циника графа де Пассавана, напоминающего прустовского де Шарлю, только молодого. Но в конце концов дядя и племянник обретают друг друга и даже мать Оливье благословляет их отношения.

В своей автобиографии «Если зерно не умирает...» (1926) Жид расставил все точки над «и». Гомосексуальные чувства и отношения, которые раньше можно было считать художественным вымыслом, теперь стали фактами его биографии. Это, естественно, вызвало скандал. Отдельные критики обвиняли Жида в развращении детей, а в его откровенности увидели проявление эксгибиционизма и нарциссизма. Даже некоторые из друзей писателя были шокированы. Но со временем люди привыкли. В 1947 г. Андре Жид даже получил Нобелевскую премию по литературе.
Subscribe

  • Государственная Чума VIII созыва

    До сих пор не понимаю, как операцию режима, которую он будет проводить в течение трёх дней и ночей, можно называть "выборами". Между…

  • Самоликвидация.

    Наблюдая появление на кладбище Пригожина, Нарышкина и прочих Бортниковых, сразу вспоминаешь строчку барда из очень похожей эпохи: “На мои…

  • "Просто вопрос любви..."

    Захотелось дополнить свой комментарий к хорошей статье Ольги Вершининой на "Каспаров.ru" ("Токсичная "мораль")... Автор…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments