January 1st, 2007

2021

Гомофобный Паноптикум (он же - Скрижали)

Гомофобные скрижали - набор цитат и фотографий. /  В стадии пополнения...

   
  

Московский мэр 
Лужков "Первое – это мораль общества. Наше общество обладает здоровой моралью, и не принимает всех этих гомиков»…   «Если они соберутся, и даже если представить, что им разрешат провести свой парад, их же просто поубивают. У нас есть христиане радикального толка, которые ожесточены против таких, как они считают, демонических проявлений».

О геях на Евровидении: «Развлекайтесь, никаких проблем, но не на улицах, площадях, шествиях и демонстрация. Никаких ограничений, кроме публичных акций, мы никогда в их отношении не устанавливали».








Сергей Жаворонков - член Федерального Бюро Политсовета движения "Солидарность".

 

"Единая Россия". Депутат Стебенкова:
Нельзя «демонстрировать примеры асоциального образа жизни и рискованного сексуального поведения».

 

Экс-глава УВД Москвы Пронин:

«Это неприемлемо, и разрешать гей-парады нельзя». «Никто не дерзнет это сделать, такого «смельчака» порвут просто, как Тузик шапку». 
«И пусть нас на Западе считают плохими, зато наше население будет признавать, что это правильно. Наша страна патриархальна, и этим все сказано». 

«Я категорически согласен с церковью, с патриархом, политиками, в том числе и с Лужковым, которые убеждены: мужчина и женщина должны любить друг друга. Это Богом отведено и природой».

   

Писатель Владимир Крупин:

«Известие о готовящейся демонстрации сексуальных меньшинств лишь подтверждает то, что Вятка чернеет от губернатора Белых». «Но если это произойдет, он будет в аду гореть за свои дела».
«Надеюсь, что в Вятке хватит березовых дубинок, чтобы изгнать эту мерзость и пакость с чистейшей Вятской земли».


Тамбовский губернатор Бетин:
"Толерантность? К чёрту! Гомиков надо рвать и по ветру бросать их куски!.."

   
2021

2. Книга Иова и диалогическая эстетика Достоевского

Уникальное место Достоевского в истории русского реализ­ма обусловлено драматизмом внутренней борьбы между потребностью эпохи в философском охвате бытия (и экзистенциаль­но сложного героя) - и потребностью защиты религиозно-мифологической картины мира от разрушающей их рационалистической аналитики. Философский фактор оказывался обоюдо-острым механизмом углубления реалистического метода, и он же колебал религиозную «оптику» видения человека, которую использовал Достоевский.

 

На проблему противоречивого сосуществования реализма и христианства тонко указывал Г. Федотов, намечая точки их притяжения и отталкивания: «В культе личности <...> в мора­лизме своем, роман XIX в. возвращается <...> к христианской традиции. Бесспорен христианский характер этики реалистов»; и в то же время: «главное своеобразие реализма и его <...> зас­луга <...> состоят в завоевании чувственного мира», причем «с падением религиозного миросозерцания <...> ценности этики не могут выдержать сравнения с <...> ценностью эстетических и чувственных переживаний».7

 

Сложная природа человека в реалистическом анализе (его «чувственный мир») вступает в кон­фликт с нормативностью морализма. Художественное и религиозное выявляют здесь свою имманентную разноприродность: «художественная аскеза не совпадает с аскезой святости, для  которой данность тварного мира не является последней ценностью».

 

Философский гуманизм и религиозная онтология (или иначе: реалистическая аналитика и религиозная мифология) в объективном столкновении формировали «мгновенную исключительность» писателя и принципы его диалогической эстетики.

 

Острый интерес Достоевского к Ветхому завету (Иов, Екклесиаст) был интересом к философской, вопрошающей компоненте христианства, в то время как для ортодоксального сознания вопросы о бессмертии («Маша лежит на столе. Увижусь ли с Машей?»), о смысле страдания, о неисследимости бытия, о природе будущего человека (заданные до Христа) были вполне исчерпаны Новым Заветом.

 

Иван Ка­рамазов, как философ, прямо ассоциируется здесь с ветхоза­ветным Иовом и Екклесиастом («И возненавидел я жизнь <...> противны стали мне дела, которые делаются под солнцем», - Екк. 2; 17 - и: «мира Божьего не принимаю»).

 

Логика ветхозаветных вопросов подразумевала и не­избежность их христианского снятия для героя на его духовном пути. Но не только. Важно увидеть их актуальность для само­го художника - как часто на философские вопросы ветхозавет­ных героев он дает философские же ответы, отклоняясь от ор­тодоксальной позиции и подтверждая  статус равноправного участника в диалоге библейских текстов.

 

Так, в известном фрагменте «Маша лежит на столе...» Достоевским формулируется концепция «христианского историзма», по ко­торой эволюция человека  - исторически! - должна привести к «христианскому синтезу» на земле: «Мы будем - лица, не пе­реставая сливаться со всем, не посягая и не женясь...». Дан­ный взгляд очевидно спорит как с Ветхим Заветом, отрицаю­щим «синтез» («все будет забыто», «что было, то и будет»), так и с концепцией греховной природы человека на земле. «Люди сами виноваты, - говорит Иван, - им дан был рай», но они «съели яблоко», дети же «пока ни в чем не виновны» (14, 216).

 

Люди «христианского синтеза» и будут подобием де­тей («не посягая и не женясь»), - полагает художник, строя не­ортодоксальную футурологию земной жизни. («как это будет, <...> в какой природе, человеку трудно и представить себе...».

Происходит и пересмотр тезиса о «вине» детей за грехи роди­телей с позиций гуманистической философии: ангелы, встре­чающие ребенка-самоубийцу в «Подростке», выражают, безусловно,  пафос самого автора (13, 319).

 

 

Collapse )
2021

Книга Иова и диалогическая эстетика Достоевского

Филологические записки. Выпуск 17. ВГУ, 2001 

КНИГА ИОВА  И  ДИАЛОГИЧЕСКАЯ ЭСТЕТИКА  ДОСТОЕВСКОГО

 

Глубокое гуманистическое родство зрелого русского реализ­ма с Книгой Иова, кажется, еще не вполне оценено. Общ­ность эта лежит не только в сфере философской проблемати­ки, о чем уже немало сказано в связи с Пушкиным, Гоголем и Достоевским, -  но и в сфере поэтики: художественный диалогизм Достоевского, сопоставление целостных мировоззрений, новаторские формы авторского присутствия в тексте, бытийный спор персонажей-идеологов, -  все эти конструктивные моменты эстетики прямо восходят к Книге Иова.

Однако важно понять, что и эстетический, и философский параллелизм прозы Достоевского ветхозаветному тексту - обус­ловлен типологической общностью двух этих миров. Духовная структура Книги Иова была востребована автором как художественная модель компромисса между философской проблематикой вопроса и религиозной онтологией ответа, она давала художнику модель сложного сосуществования двух фундаментальных пластов - религиозно-онтологической и философско-гуманистической мысли о мире и человеке.

 

Можно сказать, что тяготение Пушкина и Достоевского к Книге Иова было тяготением литературы нового времени к истокам традиции:  к пра-философскому тексту о драме первого философского опыта человека «в присутствии» Бога. Книга, по сути, посвящена миссии художника и философа в бытии - попытке заместить логику Бога ло­гикой страдающего и вопрошающего бытие человека.  Мы имеем дело с  пра-опытом философского гуманизма, опытом религиозной  философии (с ударением на втором слове) - гуманистическим в своём существе.

 

Именно здесь страдание "маленького человека" было осознано как драма и философская проблема. Иов явился субъектом философского вопрошания о зле мира, а пафос книги типологически предшествовал гуманистическому опыту зрелого русского реализма.

 

В истории Иова, как и в истории Христа, формулируется философия страдания, обосновывается его бытийный смысл, - однако в Ветхом Завете субъектом такой философии является просто человек, его вопрошание о мире не боговдохновенно;  Бог лишь «организует» обстоятельства проявления мировоззренческого бунта, мысль же героя как бы выпадает из божественного замысла и даже противостоят ему. 
 

Значение Книги Иова для русской литературы определялось тем, что она глубоким образом предвосхищала религиозно-философский кризис сознания нового времени, актуальный для литературы XIX в., когда развернутая реализмом философская аналитика вступала в про­тиворечие с мифологическими традициями миропонимания.

 

«Я - дитя века, дитя неверия и сомнения», - писал Достоев­ский, фиксируя этот тектонический разлом между гуманисти­ческим посылом реализма и религиозным полаганием бытия. Проблема теодицеи  (центральная у художника) и была формой мировоззренческого кризиса.

 

 

Collapse )