June 6th, 2018

фото

Оле-оле ?

При всей условности исторических параллелей - основания для них всё же есть.

Как и берлинская Олимпиада 1936 года, российский «мундиаль» проводится на фоне имперских амбиций режима (встаём с колен), крайней милитаризации общества (фактически в условиях войны и изоляции), на фоне государственной дискриминации меньшинств, а главное – прежде всего в политических, а не спортивных целях.
К спорту это политическое шоу имеет мало отношения.

Не случайно фильм об Олимпиаде («Олимпия», 1938) фюрер поручил снимать автору партийной агитки «Триумф воли» (1934). Олимпийская эстетика Рифеншталь, выбранная для фильма, практически ничем не отличается от эстетики нацистской пропаганды – с культом национального превосходства, народного единства и имперских амбиций Германии. Разве что опора на «традиционные ценности» в истории древних германцев – слегка отличается от опоры на казачество с нагайками, призванное охранять стадионы и пейзажи РФ от чуждых проявлений.

Спорт, как известно, всегда (в той или иной мере) – политика. Но отличие Германии 36-го года и России 18-го в том, что политика эта носит агрессивный и имперский характер, а спортивное шоу призвано "поднять нас с колен" ради вражды со Свободным миром и его базовыми ценностями.

Гуманистическая суть спорта парадоксальным образом извращается для придания победам – милитаристского, людоедского смысла. Российский спорт остался, по сути, советским, - прикладным (к политике) делом, средством, а не самоценным занятием. Пресловутый Мутко (с его «мочевой» стратегией) – лучший символ государства, наложившего руку на спортсменов, словно Карабас на своих кукол.

Чемпионы – только средство государственной политики, её крепостные актёры. Типичный пример государства (с его «Über alles») мы видим в Германии. Настойчиво вербуя в состав германской сборной (в виде исключения, разумеется) сильнейших спортсменов из числа евреев, власть укрепляла позиции, наращивала мускулы ради проведения (в том числе) антисемитского курса.

Выступая в интересах и во славу рейха, кто-то из спортсменов приближал и сроки геноцида. Точно так же, как спортсмены-геи, выступавшие под флагом России в Сочи, объективно способствовали утверждению "скреп", новых степеней гомофобного мракобесия.

Служа людоедскому государству, ты обречён оставаться частью его «меню», даже если служишь ему «витриной». Судьба спорта в авторитарной стране - печальная вещь.

Завершение Олимпиады развязывало руки главарям рейха. И точно так же - давало Путину возможности для начала войны с Украиной в 2014 году. Уверен, что ЧМ-2018 не будет исключением из этого правила. История даёт нам слишком ясные прогнозы. Умиротворённые спортивными игрищами тираны со свежими силами впадают в новые безумства.

«Мундиаль» – лебединая песня «путинизма», последняя попытка сохранить приличное лицо – в канун предстоящего кризиса и новых витков полицейщины. Точно так же, как Олимпиада 80-х совпала с афганской авантюрой, за которыми последовала мировая изоляция и распад страны, - «путинизм» сегодня повторяет этот скорбный путь, - уже ввязавшись в пару войн, пытаясь балансировать между глобальной агрессией и попыткой «выглядеть прилично»..

Государство и не скрывает, что ЧМ для него – политика. Предложение Думы сократить рабочее время в дни игр – навязывает гражданам (в том числе - безразличным к спорту) обязанность жить в согласии с футбольным календарём.

Даже если вы фанат кёрлинга, футбол распорядится вашим рабочим графиком. (Странно, что бокс, фехтование или прыжки в воду этой чести не удостоились).

С другой стороны, «патриотический» раж, в который вгоняется общество на государственном уровне, становится опасной ловушкой при наличии слабой команды у хозяев игр. (Похоже, выбор «самого сексуального игрока» - одна из немногих радостей, доступных российским фанатам).

Завышенный уровень притязаний бумерангом прилетает обратно в случае «национального позора». И иррациональная агрессия «оскорблённого патриота» выплёскивается на улицы... (Не завидую казацким патрулям – даже при наличии нагаек и лошадок).

Патриотизм, не имеющий «победного» выхода, чреват насилием, истерикой и (в конечном счёте) витком национальной депрессии. А обманутые ожидания от «праздника спорта» (в который вбуханы миллиарды бюджетных рублей налогоплательщиков) – вряд ли сильно поднимут дух проигравших фанатов и нации в целом.

Потому что «праздники спорта» на крови развязанных войн – мало того, что аморальны, но ещё и плохо кончаются для самих «празднующих». (Снова – см. советскую и германскую историю; все прогнозы – там).

https://www.facebook.com/photo.php?fbid=1141428755996802&set=a.102973256509029.3186.100003890645603&type=3&theater (публикация)
фото

Возвращение Адама.

Природа человека меняется не слишком сильно, - изменчивы только социальные условности и культурные табу. Особенно это заметно в сфере сексуальности, где близкие себе вещи современный человек может обнаружить в древнейшей эпохе.

Вот греческие юноши оставляют граффити после удачного секса: "С помощью Аполлона Дельфийского Кримон совокупился здесь с Амотионом", - или: "Федипид совокупился, Тимагор и я, Эмфер, совокупились.." (Остров Санторин, VIII век до н.э.). Наверное, буквальный перевод глагола звучал в оригинале более брутально, но условности перевода (в рамках христианской культуры) требуют понятных эвфемизмов.

Речь идёт о "групповухе" - да ещё настолько яркой, что Эмфер считает нужным занести имена парней (с которыми он только что "совокупился") на "скрижали истории", - оставив ценное свидетельство о сексе с Тимагором и Федипидом.. )) Сексуальность и культура - удивительные вещи; спустя века банальный секс трёх неведомых парней заставляет работать воображение, включая эмпатию, любопытство и даже возбуждение. ) Во всяком случае, у гей-аудитории.

В общем-то, это и есть природа "порнографии", хотя само слово тащит за собой шлейф негативных смыслов. Желание поделиться с миром собственным сексуальным опытом, транслировать его на какую-то аудиторию, описать его обстоятельства, дать представление об участниках, порядке и позициях, - это и есть то общее, что роднит граффити VIII века с сексуальной тематикой современного кино, литературы или фотографии.

Магия возбуждения (буквально сквозь века) связывает миллионы мужчин, заставляя пенисы эрегировать при взгляде на сюжеты далёкого прошлого. Геи здесь, пожалуй, - наиболее релевантная мужская общность, поскольку её сексуальность (так сложилось истрически) наименее регулировалась "сверху".

Возникнув на стенах, в мозаиках, фресках, - затем в литературе, "порнография" (раз уж не найти более подходящего термина) - оставалась частью "низовой" культуры, никуда не исчезая, но вытесненная из публичного пространства.

Порно-графика существовала всегда, фотография дала этому жанру новую степень достоверности и документальности. Достоинства точности в передаче секса (которую давала новая технология) - способствовала тому, что мужская индивидуальность (типаж, характер, член и предпочтения) - выходила на первый план. Документальность фиксации секса – рождала запрос на индивидуальность. Расплывчатость абстрактных описаний сменялась трендом на визуализацию и конкретику, - двигаясь в сторону личности.

Из литературы "порнография" приходит в фотографию - и движется дальше, осваивая все новые возможности и технологии - оставаясь при этом древней потребностью нашей природы. Удивительно, как мужской Эрос выражает себя в различных культурных эпохах, завоёвывая всё новые средства технической выразительности, - и оставаясь при этом природной константой (почти идентичной для мальчиков Эмфера и Тимагора - и зрителей современного кино).

Весь этот разговор, собственно, затеян, чтобы порассуждать об эволюции кино, его открытости к интимным и сексуальным сферам жизни человека.

Очевидно, что это - процесс. Когда-то в 70-х снимки мужского члена вошли (не без скандала) в культурный обиход, а Роберт Мапплторп доказал, что криминализованная ранее "порнография" - всего лишь часть мужской сексуальности, личности, натуры, без изображения которой человек "ускользает" от искусства и культуры в неполное (неполноценное) бытие.

Зрелая культура радикально раздвигает границы интереса к человеку, приходит к выводу о важности его полноценного, объёмного отражения.

Не случайно иименно фотограф-гей делает изображение пениса частью публичного пространства. Но ещё до этого женская нагота была активно освоена мужской культурой. Сегодня Адам и Ева покидают мифические кущи, чтобы предстать перед объективами - в сплаве природной сложности, открытости и доверия к человеческой природе. В готовности видеть её, изучать и осваивать.

Глобальный кризис христианства в 20 веке позволяет (наконец-то) делать человека предметом объёмного изучения (любования, наблюдения, фиксации), оставляя морализаторство тем, кому человек мало интересен сам по себе. Реабилитация тела (мужского - прежде всего) - прямая заслуга секулярной традиции, которая освободилась от абстрактных, примитивных категорий "верха" и "низа" ("греховности" и «святости»).

Христианство (как известно) игнорировало сексуальность, исчерпывая её сюжетом "грехопадения". Тело (само по себе) не является ценностью в религиозной картине мира. Тело - тленно, временно и "греховно". Оно - тленная часть Творения, антипод "души" и "вечной жизни", не дростойное изображения и внимания. Не случайно в центре христианской мифологии – распятая мёртвая плоть. Но мёртвый персонаж не мог выражать потребности Ренессансной культуры и запросов Нового времени, которые требовали полноценного взгляда на человека (включая его сексуальность).

Культура, продвигаясь к реальному взгляду на вещи, постепенно отказывалась от идеи "вечного" бытия, всё более ценя не "вечное", а уникальное, индивидуальное и «минутное» в человеке. Уникальное - не может быть "вечным", оно ценно своей быстротечностью и неповторимостью. Религия не могла соответствовать запросам культуры, для которой уникальность каждого из нас становилась смыслом искусства. Религия отрицала уникальность в рамках своих "вечных" сюжетов, игнорируя ценность «текущего» существования - в угоду абстрактной "вечности".

Интерес к телу (по сути) - это интерес к "здесь и сейчас" живущему человеку. Эрекция - это живое движение, связанное с моментом жизни. Но она теряет всякий смысл в "вечном" христианском "бытии". Вместе с телом... Этот интерес культуры к "проживаемому" времени - историчен, а не случаен. Интимный и личный быт – становились центром интереса для искусства. Отсюда – импрессионизм, «текучие» формы модерна, экзистенциализм в философии. Время завоёвывает Пространство, которое казалось вечным и статичным – как Творение. И вместе с культом времени в искусство входит телесное бытие человека – уязвимого, «текучего», изменчивого и бренного. Это какая-то новая нагота (уже - не Адамова), требующая изучния, а не библейского сокрытия.

Внимание к телу - постепенно проступало (проявлялось) в рамках официозной культуры, которой было христианство. Отсюда - откровенно эротичные "святые" и церковные "гей-иконы", - веками будившие эротические эмоции юных прихожан, вынужденых осознавать свою секс-ориентацию именно в церкви, стоя и молясь у "нагих" изображений. Ренессанс стал расцветом этой "двойной морали", когда религиозные сюжеты становились поводом для телесных и эротических штудий художников (роспись Сикстинской капеллы - яркий пример).

Обнажённый святой Себастьян - традиционно становился  "иконой" мужского эротического тела (а для зрителей - поводом к эротическим эмоциям), - не имея (в этом качестве) к религии особого отношения. Автобиографический герой Мисимы в "Исповеди маски" мастурбирует и впервые кончает на изображение св.Себастьяна, символически соединяя в этом акте "высокие" и "земные" моменты жизни. Время от времени на сайтах с он-лайн интимом можно видеть какого-нибудь парня, мастурбирующего с крестом на шее, - а то и кончающего на него брызгами спермы. (Расстаться с крестом на время секса – в голову ему не приходит)). И вряд ли это – полный абсурд без скрытых выходов к тайному смыслу…

Каждый такой "сеанс" - повод вспомнить про Мисиму с «мучеником» в роли секс-объекта.. Залитый спермой крест с распятием - кажется (всё-таки) парадоксальным символом врмени, когда "земное" и "телесное" - нагнало и "накрыло" собой основоположника доктрины, отрицавшего ценность секса и телесного бытия. И дело не только в сперме (в её, так сказать, «низменном» характере). Символика сложнее. Сексуальность сегодня окончательно стала частью природного образа человека, которую невозможно игнорировать ни в жизни, ни в религии, ни в искусстве.

Однополые браки и легализованные секс-партнёрства – в каком-то смысле – это брызги спермы, долетевшие до «базиса» христианской доктрины.

Сексуальность эллинских времён (бывшая когда-то частью культуры), сделав огромный виток (вираж) в христиансккую эпоху, - вернулась и вошла в плоть современной культуры, снова став её органической частью. И вряд ли это единство когда-то будет разъято и поставлено под сомнение.

В кино мы точно можем наблюдать, как сексуальность перестаёт быть "порнографией" и входит в плоть художественной ткани.

Сегодня, пожалуй, нет ни одного вида секса, который не попал бы на экран - в той или иной форме. Речь не только о традиционном "репродуктивном" формате, - который (естественно) был показан публике в первую очередь - в качестве действа, наименее шокирующего в религиозном смысле. Пазолини осваивал тему обнажённых любовников в начале 70-х («Декамерон», «Цветок 1001 ночи»). Честно говоря, затрудняюсь назвать авторов первых "постельных сцен". Видимо, это европейское кино эпохи сексуальной революции.

Но с "нетрадиционным" сексом (от мастурбации до гей-интима) - как-то проще, поскольку он возник на экране сравнительно недавно.

Сначала в метафорических фильмах Феллини. Сцену с мастурбирующими в авто школьниками, помешанными на Градиске, сразу вспомнит зритель "Амаркорда". Ритмично мигающий свет фар "освещает" нам дорогу в "тёмную" сферу сексуальности, которая становится важной частью характеристики героя (где и с кем он это делает, что его возбуждает, какова роль интима в структуре его поведения, личности в целом..) Образ юности - без её сексуального измерения - мешает видеть героя объёмно.

В фильмах откровенной гей-тематики (по понятным причинам) сексуальность показана детальнее и полнее. Геевский жанр продвигает ранее "запретные" темы в сторону большого кино. И то, что раньше могло появиться только в фильмах "для узкого круга" зрителей, - постепенно входит в общий обиход. Мастурбация, пожалуй, - самый показательный пример. Важно, что это секс – в чистом виде, в своей самоценной ипостаси, не связанный с отношениями. Сексуальность - как свойство характера  (образ темперамента, ментальности, привычек, воображения, страхов и комплексов). Секс становится новой «краской» в портрете персонажа.

С другой стороны (надо признать) секс на экране - эффективный способ вовлечения зрителя в сюжет. Способ установления «личного» контакта, - что работает на достоверность всей истории и доверие к ней. Природа так распорядилась, что мы не в состоянии воспринимать чужой интим без эмоционального вовлечения в него (от негативного до позитивного). Это всегда – контакт. И режиссура пользуется этим в своих интересах, понимая (в частности), что интимный сюжет не просто захватит кого-то, но и спровоцирует эрекцию у "впечатлительной" части зала.. Игры с залом - одна из забав режиссёра.

Но и сам создатель фильма не свободен от своих приёмов, - порой используя натуру в личных целях (как, скажем, Пазолини, выбирая ракурсы и позы для любимых мужчин в эстетике воображаемого порно. (Настойчивые ракурсы снизу, с захватом бёдер и ширинок – заметный приём в «Аккатоне»).

Где только не случаются с героями эпизоды «сольного" секса.. Мастурбация на улице, в момент наблюдения за целующейся парочкой. Или с другом - за общим столом ("Сладкий", 2004 ). С гетеро-парнем в постели во время каникул ("Крампак", 2002). В ванне, под взглядом наблюдателя через дорогу ("Клуб Shortbus", 2006). Под прицелом фото-камеры героя, собирающего снимки друзей в момент оргазма («Маленькая смерть», 1995, Ф.Озон, ). «На спор», на глазах у друга и сестры ("Мечтатели", 2003, Бертолуччи). (Отдельный респект за мужество в кадре - Луи Гаррелю). В сериале "Queer as Folk" (2000) Джастин мастурбирует приятелю по школе, - гомофобу и придурку. (2000). В ленте по роману Мураками "Норвежский лес" (2010) героиня увлекается членом любимого парня, не способная ответить на его страсть и пытаясь снять напряжение.. (Пересказы выглядят сомнительно, но кадры – безусловно приковывают к себе).

- Он у тебя очень твёрдый?
- Кто, ботинок?
- Дурачок!
- Если ты об эрекции, то да, конечно..
- Наверное, это тяжело?
- О чём ты?
- Ну, когда он становится твёрдым..
- Бывает что и так.
- Хочешь я помогу?
- Рукой?..
- Ну да….. Какой он тёплый…
- Здорово у тебя получается..
- Будь хорошим мальчиком, помолчи!

Список выразительных экранных матстурбаций можно продолжать. Но без члена в кадре, разумеется. Рубежи, взятые Мапплторпом в фотографии 70-х пока ещё «снятся» фестивальному кино. Но (безусловно) это дело времени. Смельчаки (вроде Бертолуччи в «Мечтателях») выносят член персонажа в композиционный центр кадра. (Ещё один респект его владельцу - Майклу Питту). И это движение - в том направлении, которое вызывало когда-то шок у посетителей выставок Мапплторпа.

Нагое мужское тело сегодня - "отработанный приём". (Список фильмов можно не приводить). Член мелькает на экране - став бытовой и привычной деталью, интригующей зрителей (как и охотников до стоп-кадров). Серьёзное, фестивальное кино включает в картины обнажённую мужскую натуру - не только в качестве приманки, но и в силу той глубины, которая требует полного раскрытия человека - особенно в любовных сюжетах.

Обнажённый герой "Чтеца" теряет невинность со зрелой женщиной и образ его беззащитности требует наготы в кадре. Обаятельный студент в исполнении Тома Холта в "Одиноком мужчине" просто был обязан появиться обнажённым - в образе последнего соблазна, которым герой награждён за минуты до смерти.

Образ наготы - универсальный культурный символ подлинности, изначальности, предельной открытости миру.. Символ прихода в мир – и ухода из него. Однажды попав на палитру художников, нагота никогда не потеряет актуальности - в качестве "предельной характеристики" человека.

Совершив головокружительный «вираж» со страниц библейской мифологии, нагота Адама проделала путь от отрицания и страха перед ней – к принятию и изучению. Нагота отрицающего собственную сексуальность героя - воплотилась в наготу познающего себя Человека, который не просто принимает себя таким, но и видит в сексуальности – средство самовыражения.

В глубинном смысле, это возвращение культуры к своим до-христианским, «эллинским корням», - но уже на новом витке жизни. Человечество всё больше озабочено земным существованием, ценностью реального мира, – понимая при этом мнимость религиозной «вечности» и «бессмертия». И это заставит ценить жизнь в тысячу раз больше, лучше обустраивать её «здесь и сейчас», ценить чудо самого существования, мир других людей и моменты «текучего» времени.

Нагота и сексуальность в искусстве - всего лишь символы ценности человеческого бытия и нашей открытости миру. И чем объёмнее человек будет представлен в искусстве, тем точнее будет его образ и наше знание о нём.