June 9th, 2021

сентябрь

"Сны моей весны"

13103535DAt.jpg

Всё дело в неплотных шторах. По утрам к подушке проникают узкие лучи и часть мозга просыпается, чтобы рисовать странные картины. Обычно я не помню своих снов, но стоило повесить эти занавески, всё время просыпаюсь с историями в голове.

В этот раз снилось что-то вроде наводнения. Я стоял в какой-то пологой долине, на берегу широкой поймы с зарослями у берегов. Обычный летний день. Потом возник далёкий гул и на горизонте сверкнула волна, которая бежала в мою сторону, захватив весь горизонт. Видимо, какое-то цунами. Почему-то я решил, что надо добежать до мостков у берега, перед тем, как накроет поток. Но волна всё ближе.. С мостков меня сметает мутная, бурлящая стихия, тащит куда-то к центру широкой поймы. Вокруг – высокие волны, и я со страхом понимаю, что не вижу берега – слишком низкая точка обзора и волны закрывают горизонт. И я знаю куда плыть…

Что со мной происходит дальше – понятия не имею, не успел досмотреть до конца (надеюсь, снимут продолжение). Но если я об этом вспоминаю, то стало быть выжил.

Второй цветной кусочек сна случился после наводнения. Без всякой связи с прошлым ужасом.. Вдруг меня поцеловали – таким приятным, медленным, глубоким поцелуем, причём сквозь сон я понимаю, что это парень. (Хорошо бы видеть такое почаще).

Но в этой картинке – больше памяти, чем фантазии. Скорее всего, моё спящее “эго” перенеслось в 2009 год, когда в подмосковном лагере мы с ребятами из Беларуси готовились к “славянскому” гей-прайду и несколько дней жили довольно безалаберной жизнью. (Политика-политикой, а любовь по расписанию). Романтика, казалось, висела в воздухе. Вокруг возникали и рвались какие-то тонкие связи. И симпатичный мальчик-архитектор, сжимая мою коленку, делился историей несчастной любви.

Страна была ещё в меру свободной. Двадцать пять сумасшедших романтиков мечтали её изменить и “достучаться до общества”.

Чудесное было время. Танцы в стиле “диско” отгремели. Дело шло к утру, и я уже засыпал в темноте, когда почувствовал губами чей-то поцелуй. Это было сонным потрясением, потому что никаких романов я не заводил и не флиртовал, несмотря на супер-симпатичных беларусов. ) Но открыв глаза, я заметил только силуэт в проёме двери…

Кто это был – и что это было? Память бьётся над загадкой, возвращаясь к ней во сне. Подобно Наденьке в рассказе, я пытаюсь догадаться: “кто сказал заветные слова” – парень или ветер?

Сны – загадочная вещь. Иов жалуется богу: «Когда подумаю: “Утешит меня постель моя, унесёт горесть ложе моё”, Ты страшишь меня снами и видениями пугаешь меня».

Но смотря какие сны… Если с поцелуем, то я готов “пугаться” дальше, чтобы лучше себя понимать.


И.Григорьев “Сны моей весны”
https://www.youtube.com/watch?v=5IAX_GUjpsY
сентябрь

Пушкину - 222

мы добрых граждан позабавим.jpg

Александру Пушкину исполнилось 222 года. С Днём рождения, Александр Сергеевич!

Последний раз такой магический набор цифр (111) пришёлся на 1910 год. И, возможно, Блок или Кузмин вглядывались в эти "знаки судьбы", пытаясь осмыслить странную символику.

Двести - как-то не воспринимается сознанием, а 22 - это возраст юности. Пушкину очень идёт. Удивительное свойство - быть молодым и актуальным.

Вот хотя бы этот текст. Он написан 19-летним лицеистом по мотивам куплета времён французской революции. ("И кишками последнего попа / Сдавим шею последнего короля").

Это было "экстремизмом" в той России, остаётся "экстремизмом" и в этой.

Сейчас бы Пушкину впаяли 318-ю статью УК - "Применение насилия, опасного для жизни и здоровья, либо угрозу применения насилия в отношении представителя власти" (до 10 лет лишения свободы). Я уж не говорю о "публичном оправдании терроризма" - статья 205.2 УК.

Если сегодня по ней сидят школьники, то 19-летний Пушкин получил бы срок на полную катушку.

Странно, что стихи до сих пор не изъяты из библиотек. Но ещё не вечер.

На самом деле, это - предупреждение. О том, что бывает с обществом, где перемены тормозятся до последнего - и оно взрывается от ненависти. Именно это случилось в 20 веке. И в 21-ом "можем повторить".

Вместе с тем, в любой из революций виновата верховная власть (качество "элиты"), - исключений не бывает.

Блок в годы революции писал о "святой злобе", соединяя в этом образе ненависть и право на неё, - потому что режим заслужил её годами полицейских издевательств и глумления над людьми. "Чёрная злоба, святая злоба, / Товарищ, смотри в оба". По сути, это парафраз пушкинского четверостишия.

Интересно, что Навальный в эти дни словно присоединился к перекличке Пушкина и Блока, написав, что не хотел бы "звереть" под прессом пыточных условий и не хотел бы засыпать, составляя список тех, кого он "повесит первыми, когда придёт к власти".

"Удавить" царя - не выход, считает "буддист" Навальный, отрицая право общества на "святую злобу" и надеясь... - собственно, на что?

Что мафиозная верхушка "осознает" провал, удалившись от власти? (И сама расселется по камерам?). Что новая страна возникнет без крови - на базе "договора" с криминальным режимом - путём "честных выборов", "умного голосования" и демократических процедур? (Об этом наивно думать).

Пока не очень ясно, где альтернатива процедуре у "позорного столпа"?

Где тот волшебный способ обойтись без крови при удалении раковой опухоли.

Навальный (судя по всему) избирает метод Гавела - мирно сидеть за решёткой (можно даже с юмором), чтобы выйти и возглавить широкий протест (если такой случится). Возможен ли этот путь? - Неизвестно.

Споры о праве на ненависть - кажутся важной точкой выбора.

Мы сейчас стоим на тонком льду, когда курс на фашизацию (полную расправу с оппозицией) - это почти свершившийся факт.

Террор никуда не уйдёт, это новая реальность. Только так режим способен поддерживать форму, - иначе его захлестнёт протест.

И общество стоит перед выбором - между условным Навальным и условным Жлобицким. Между правом ненавидеть - и попыткой "договора". Между "святой злобой" и "умным голосованием" (что бы оно ни значило). Между "экстремизмом" и терпением.

Каким бы ни был этот выбор, но где-то в глубинах истории он происходит прямо сейчас.

Пушкин не пугает, он напоминает. "Позорный столп" уже готов (России отвертеться не удастся). А что произойдёт вокруг него - история покажет.
фото

Почва и судьба

Думаю, что ахматовское стихотворение 1917 года написано без упрёка тем, кто уехал из России, - а уж тем более тем, кто бежал от расправы. Оно передавало личное чувство поэта и касалось собственного выбора.
.
Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь свой край глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда. (...)

Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух.

Любая хорошая поэзия ставит вопросы, а не даёт ответы. Так и здесь, можно строить версии: что "недостойного" в отъезде из "глухого и грешного" края. Тем более, что в век глобализации точка физического проживания не имеет большого значения для участия в политическую жизнь. Это в советские годы отъезд рвал жизнь человека на части.

Более того, сегодня "грешный край" до того погряз в грехах, что превратился в настоящего изгоя и агрессора. И разделять его "грехи" - вовсе не почётно.

Но стоит помнить, что у Ахматовой речь идёт не о рядовом человеке, а о поэтической миссии. Остаться в России - означает остаться на почве культуры, несмотря на исторические перипетии.

Речь идёт о жертвенной позиции, когда художник остается в агрессивной политической среде, чтобы разделить судьбу людей, которые (по каким-то причинам) не могут отсюда уехать. В другом стихотворении Ахматова более точна: "Я была тогда с моим народом, / Там, где мой народ, к несчастью, был".

Интересно, что народ в этих строчках теряет субъектность: он не автор исторической судьбы, а "к несчастью" - чья-то жертва.

В этом суть ахматовской позиции. Оставаясь в России, она остаётся не просто с "народом", а с народом-жертвой роковых исторических сил.

Если искать библейские аналогии, то это позиция "праведников", способных спасти страну личным присутствием.

Авраам спрашивал у бога: «Неужели ты уничтожишь праведного вместе с нечестивым? Неужели ты не пощадишь этот город ради пятидесяти праведников, живущих в нем?". На что бог отвечал: "Если я найду в Содоме пятьдесят праведников, пощажу весь город ради них".

После короткого торга о числе "праведников", бог пообещал: "Не уничтожу ради десяти".

Позиция Ахматовой (точнее, её миссия) в спасении российского "Содома" и русской культуры в границах их естественного обитания.

Родина культуры - не там, где проживают её носители (эмигранты с мировыми именами), а там, где существуют её корни (пускай и в бедственном состоянии). Если у "почвы" такая судьба (войны, распри, революции), то поэту лучше разделить её, сохраняя культурную аутентичность. Поскольку его миссия - свидетельство.

Это напоминает выбор Януша Корчака, идущего с детьми в газовую камеру, чтобы утешать учеников в последние минуты.

Народ - как жертва верховной политики, "дети" истории, - это специфичная позиция русской культуры, наследие Золотого и Серебряного века, который видел в просвещении "народа" (духовном руководстве) миссию элиты.

Если класс устроил драку, то миссия учителя - разделить общую судьбу по праву старшинства.

Блок в 1921 году с горечью писал о себе и России: "Слопала-таки поганая, гугнивая, родимая матушка Россия, как чушка - своего поросенка". Понятно это чувство катастрофы, потому что "дети" увлечённо строили свой жестокий мир без оглядки на гуманизм своих учителей.

Блока и Ахматову можно понять: ими двигало чувство вины, свойственное интеллигенции, за провалы режима, приведшего страну к катастрофе. Любые революции - всегда вина элиты, не способной к управлению. За вековую полицейщину и рабство (накопленную злобу) приходилось отвечать тем самым "Возмездием", о котором писал Блок.

Публицисты, обличавшие "грядущего хама", который жёг дворянские усадьбы и библиотеки, забывали, кто был создателем этого Франкенштейна.

Насколько были правы в своём идеализме оставшиеся на родине художники? У этого вопроса нет "верного" ответа. Загадка "золотого века" русской культуры в том, что гуманизм рос на жестокой и авторитарной почве, - и когда жестокость брала верх, культура бросалась на помощь, пытаясь смягчить кровавые распри.

Пушкин пытался понять как Пугачёва, так и Гринёва (в их национальной и российской общности), а Блок написал "Двенадцать", понимая логику "музыки революции". Революция - это возмездие, и его надо принимать, если пытаешься мыслить историческими категориями.

Разумеется, можно "понимать" издалека. Но культура - это не история и не наука, она требует сопричастности и личного свидетельства.

"Реквием" Ахматовой мог появиться только в сталинском СССР. Невозможно написать "Собачье сердце", не проживая в Москве 20-х годов. Писатель - не политик, а свидетель, в этом его миссия.

Можно сказать иначе: мы в ответе не только за тех, кого приручили, но и за тех, кого взяли на помойке, положили на стол хирурга, чтобы провести эксперимент и отправить служить в "Очистке".

Вина Преображенского в создании социального монстра не меньше вины основоположников марксизма с их идеей "гегемонии" Швондера.

Вина общества, раздираемого революцией, осознаётся культурой как трагическая и общая вина. В этом заключается мудрость и гуманизм культуры - в отличие от идеологии, которая видит причину катастрофы в действиях одной стороны.

Выбор Ахматовой - это выбор русской культуры, захваченной чувством вины за происходящее. Жертвенная миссия - разделить судьбу той почвы, которая дала миру Пушкина и Толстого. Не отречься от неё, какой бы грязной и кровавой она ни казалась историку.

Люди более "личной" судьбы уезжали в Европу (или их высылали насильно) и могли писать в условиях свободы. В этом смысле Бунин или Ходасевич - не меньшая часть наследия, чем Блок и Ахматова.

Но культура наделяет художника особенным свойством: чувством этической правоты. В отличие от политика, для которого важна результативность его действий (ясно, что в тюрьме и в могиле - она нулевая). Но для художника судьба - это часть его текстов. Бегство для него - это признак слабости этической позиции.

Презрение художника к насилию и смерти (как аргументу власти) - это мощный мотив остаться в зоне смертельного риска.

"Кто ты такой, чтобы диктовать мне правила жизни?", - говорит художник, защищённый логикой культуры - и побеждает во времени, потому что единственное, что может сделать диктатор - это убить физически.

Презрение культуры к насилию, как аргументу, заставляет Лорку вернуться в Гранаду, в лапы к фалангистам, несмотря на предупреждения друзей. Люди вечных ценностей часто демонстрируют презрение к тому языку, на котором с ними пытается говорить политический плебс.

Пьер в "Войне и мире" хорошо выразил это в момент ареста французскими солдатами ("Запер меня солдат.. Кого? Меня! Мою бессмертную душу..").

Это сказано "на века" о культуре в целом и всегда будет частью её логики. Такова природа её отношений с вечностью.

Об этом надо помнить, пытаясь объяснить выбор Блока и Ахматовой, Гумилёва или Кузмина. Они все могли уехать из России, но чувство правоты мешало им бежать от рисков смерти. Это их страна, их почва и культура, - почему они должны уезжать?

Гумилёв не скрывал своих взглядов в 20-е годы. "Я убеждённый монархист" - говорил он, отвечая на вопросы из зала.

Как вы понимаете, отъезд - это вечный сюжет. Пожалуй, начиная с переписки Грозного с князем Курбским. Без выбора князя в пользу свободного слова - мы бы лишились ценного исторического источника.

С политиками - проще. Политический нарратив - это публицистика, ценная в текущем времени. Поэтому Герцен важнее матушке-истории в роли издателя "Колокола", а не узника Петропавловской крепости.

То же самое можно сказать о последних отъездах, когда зачистка политического поля и угроза фальшивых "дел" заставляют делать выбор в пользу свободного слова и организации давления извне (важнейший фактор изоляции режима).

Но что касается Навального, то здесь - другая логика, которая (конечно) больше, чем политика. В его выборе - та сопричастность общей судьбе, чувство правоты и презрение к "доводам" насилия, которые были свойственны лучшим представителям русской культуры.

"Моя Россия сидит в тюрьме", - это не только реальность, но и маркер "свой - чужой" в восприятии политика обществом.

В случае с Навальным, презрение к "доводам" смерти - это естественный ответ на попытку убийства, презрение к тому языку, на котором режим привык общаться с обывателем.

Это больше, чем политика. Здесь "дышит почва и судьба", - как сказал поэт, который тоже мог уехать из России, но не сделал этого.