Алекс (alexalexxx) wrote,
Алекс
alexalexxx

Categories:

2. Книга Иова и диалогическая эстетика Достоевского

Уникальное место Достоевского в истории русского реализ­ма обусловлено драматизмом внутренней борьбы между потребностью эпохи в философском охвате бытия (и экзистенциаль­но сложного героя) - и потребностью защиты религиозно-мифологической картины мира от разрушающей их рационалистической аналитики. Философский фактор оказывался обоюдо-острым механизмом углубления реалистического метода, и он же колебал религиозную «оптику» видения человека, которую использовал Достоевский.

 

На проблему противоречивого сосуществования реализма и христианства тонко указывал Г. Федотов, намечая точки их притяжения и отталкивания: «В культе личности <...> в мора­лизме своем, роман XIX в. возвращается <...> к христианской традиции. Бесспорен христианский характер этики реалистов»; и в то же время: «главное своеобразие реализма и его <...> зас­луга <...> состоят в завоевании чувственного мира», причем «с падением религиозного миросозерцания <...> ценности этики не могут выдержать сравнения с <...> ценностью эстетических и чувственных переживаний».7

 

Сложная природа человека в реалистическом анализе (его «чувственный мир») вступает в кон­фликт с нормативностью морализма. Художественное и религиозное выявляют здесь свою имманентную разноприродность: «художественная аскеза не совпадает с аскезой святости, для  которой данность тварного мира не является последней ценностью».

 

Философский гуманизм и религиозная онтология (или иначе: реалистическая аналитика и религиозная мифология) в объективном столкновении формировали «мгновенную исключительность» писателя и принципы его диалогической эстетики.

 

Острый интерес Достоевского к Ветхому завету (Иов, Екклесиаст) был интересом к философской, вопрошающей компоненте христианства, в то время как для ортодоксального сознания вопросы о бессмертии («Маша лежит на столе. Увижусь ли с Машей?»), о смысле страдания, о неисследимости бытия, о природе будущего человека (заданные до Христа) были вполне исчерпаны Новым Заветом.

 

Иван Ка­рамазов, как философ, прямо ассоциируется здесь с ветхоза­ветным Иовом и Екклесиастом («И возненавидел я жизнь <...> противны стали мне дела, которые делаются под солнцем», - Екк. 2; 17 - и: «мира Божьего не принимаю»).

 

Логика ветхозаветных вопросов подразумевала и не­избежность их христианского снятия для героя на его духовном пути. Но не только. Важно увидеть их актуальность для само­го художника - как часто на философские вопросы ветхозавет­ных героев он дает философские же ответы, отклоняясь от ор­тодоксальной позиции и подтверждая  статус равноправного участника в диалоге библейских текстов.

 

Так, в известном фрагменте «Маша лежит на столе...» Достоевским формулируется концепция «христианского историзма», по ко­торой эволюция человека  - исторически! - должна привести к «христианскому синтезу» на земле: «Мы будем - лица, не пе­реставая сливаться со всем, не посягая и не женясь...». Дан­ный взгляд очевидно спорит как с Ветхим Заветом, отрицаю­щим «синтез» («все будет забыто», «что было, то и будет»), так и с концепцией греховной природы человека на земле. «Люди сами виноваты, - говорит Иван, - им дан был рай», но они «съели яблоко», дети же «пока ни в чем не виновны» (14, 216).

 

Люди «христианского синтеза» и будут подобием де­тей («не посягая и не женясь»), - полагает художник, строя не­ортодоксальную футурологию земной жизни. («как это будет, <...> в какой природе, человеку трудно и представить себе...».

Происходит и пересмотр тезиса о «вине» детей за грехи роди­телей с позиций гуманистической философии: ангелы, встре­чающие ребенка-самоубийцу в «Подростке», выражают, безусловно,  пафос самого автора (13, 319).

 

 

Художник участвует в духовном диалоге эпох с равноправ­ных философских позиций, и его  аналитика равно обращена как к современной, так и к ортодоксальной концепции чело­века; не только современная мысль ставится в контекст Священ­ного Писания (Иван Карамазов в духовном контексте Иова), но и наоборот: ветхозаветные максимы подвергаются корректуре философской мысли (историческая концепции «христиан­инского синтеза», переакцентирование  отношения к самоубийству и «греховности» детей).  Религиозное и философское выступают  здесь в сложном взаимообогащающем единстве.

Если следующее за социально-исторической эстетикой 40-х гг. религиозное мироощущение открыло реализму новые пределы наблюдения и анализа, позволившие перейти от эстетики «типа» к личностной эстетике «другого» и вскрыть экзистенциальный план духовности героя, - точно так же и философская «оптика» реализма во многом преобразила религиозную картину мира и понимание человека на рубеже культурных эпох.

 

Подобно тому, как «мгновенная исключительность» Пушкина (С. С. Аверинцев) реализовалась на переломе отношения к античностичи (как к образцу и как к истории), - «исключительность» Достоевского формировалась на переломе отношения к религиозной традиции, - что позволило писателю новаторски свести в едином художественном мире религиозную и философскую мысль.

 

Диалогическая эстетика оказывалась для художника формой непрямого сопряжения двух этих начал, она возникала из потребности введения ортодоксальной проблематики в философский контекст времени. И непрямая форма изложения (это «его пафос, а не мой» - восклицал автор об Иване Карамазове. - 30-II, 45) помогала сделать это в подцензурном тексте.

 

Диалог стал уникальным художественным пространством контакта традиционно несводимых и неслиянных духовных систем, и лишь в точке их продуктивного столкновения и возникала адекватно-сложная картина мира.

 

Подобно Иову, Достоевский занимал позицию философского предстояния Богу (с мужеством бытийных вопросов Творцу), и он же, отвечая героям, воспроизводил логику Бога, обращаясь к ним космической панорамой бытия. Бытийно-философское вопрошание «в присутствии» Бога, заданное в Книге Иова, по сути и стало типологической моделью русской реалстической литературы XIX в.8  Достоевский равно воспрининимал оба полюса библейской книги; вопрос о бытии, как и ответ на него, - образовывали философскую модель новой сложности человека на переломе эпох.

 

 

Примечания.

 

Произведения и письма Ф. М Достоевского цитируются по кн.: Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. в 30 т. Л., 1972—1990. (первая цифра - том, вторая - страница.)

 

1 О «ситуации Иова» в русской литературе см.:  Бочаров С. Г. Сюжеты русской литературы. М., 1999. С. 59;  Левина Л. А. «Новый Иов» в «Братьях Карамазовых» // Достоевский и современность. Новгород, 1992, ч. 2. С. 85—90;  Немировский И. В. Библейская тема в «Медном Всаднике» // Русская литература. 1990. № 3. С. 3—17;  Тархов А. Е. Повесть о петербургском Иове // Наука и религия. 1977. № 2. С. 62-64;  Козырев Ф. Н. Искушение и победа святого Иова. СПб., 1997.

 

2 Шестов Л. Соч.: В 2 т. М,  1993. Т.  I.  С. 612—613.

3 Хайдеггер М.  Время и бытие. М.,  1993. С.  113.

 

4 По замечанию С. Г. Бочарова, «вместо ответа мятежному человеку демонстрируется свободное великолепие мироздания, не дающее  <...> отчета и не доступное человеческому суду» (Бочаров С. Г.  Сюжеты русской литературы. С. 60).

 

5 О композиционной активности автора: Сейшельский В. А. Композиционная структура романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» // Анализ художественного произведения. Воронеж. 1977;  Назиров Р. Г. Автономия литературного героя // Проблемы творчества Ф. М.Достоевского. Поэтика и традиции. Тюмень, 1982. С. 9. (По  мнению исследователя, «царство героя у Достоевского - инициатива; царство автора - катастрофа»).

 

6 О религиозной основе диалогизма (но безотносительно к книге Иова) см.: Бонецкая Н. К. Теория диалога у Бахтина и П. Флоренского // Бахтин и философская культура XX века. СПб., 1991; Боча ров С. Г. О поэтике Бахтина: ответы на вопросы журнала // Диалог. Карнавал. Хронотоп. 1994. № 3. С. 5-10;  Фридлендер Г. М. Наследие М. М. Бахтина вчера и сегодня // Русская литература. 1993. № 5 С. 200-206.

 

7 Федотов Г.  Борьба за искусство // Вопр. литературы. 1990. № 2 С. 216, 219.   С. 224.

 

8 Пушкин (замечает С. Г. Бочаров),  «собираясь переводить Иова <...> не пошел традиционным путем переложения <...> он  пошел  путем <...> теоретическим: согласно логике вопросов-ответов Бога Иову он строил свою теорию творчества». (Сюжеты русской литературы, С. 59).  Точно так же, отметим, строит свою поэтику и Достоевский.


 
Tags: филология
Subscribe

  • "Он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог"

    Недавно один из роликов произвёл на меня впечатление. Крепкого вида чернокожий в бейсболке и спортивных штанах наступает на белую девушку, тыча ей…

  • В гостях у мэра.

    Мэр Саут-Бенда Пит Буттиджич со своим симпатичным собакиным по кличке Бадди. (Чем-то они неуловимо похожи)). Фото из Инстаграма супруга - Частена,…

  • День исторической Халявы.

    Кто-то пишет о "дне исторического оптимизма" (как Шендерович), но у меня другое отношение к символизму 5 марта. Представьте себе…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments