Алекс (alexalexxx) wrote,
Алекс
alexalexxx

Drink!

Drink!      (из опыта патриотических практик)


С водкой (как с курением и патриотизмом) у меня категорически не сложилось.

 

Русский национальный напиток с детства вызывал в душе эстетический протест, не говоря уж о том, что на вкус это редкая гадость. Понимаю: тут важен не процесс, а результат, не «букет», а «братство народов» за отдельно взятым столом. Тем не менее, достаточно было понаблюдать, как выглядит человек после пары стаканов водки, чтобы подсознательно исключить для себя этот способ духовного слияния с миром – на столь водевильных условиях. 
 

Эстетика казалась в данном случае важнее национальной традиции.

 

Дядя Рома (мамин брат) и дядя Слава (детский друг семьи) были как  раз примером «домашнего театра»,- поэтому все стадии алкогольной «оды к радости» надолго оставались в памяти. Возможно, здесь были замешаны проделки гей-идентичности, и мальчику просто не хотелось быть некрасивым, глупым и смешным.. Разумеется, этого было не избежать, но и помогать себе в данном направлении с помощью «Столичной» было как-то глупо. 
 

Впрочем, оба дяди были артистичны и милы, а балагурство становилось чем-то вроде ритуала и наркоза, - формой непротивления жизни, которую они вели.  Помню, как один из них уморительно изображал, как засыпал вчера после пьянки.  

 

- Закрыл глаза и думаю: что ж я, как покойник-то лежу, с руками на груди? - (пьяные искорки в глазах дяди Славы хоть и смеются, но кажутся смесью иронии и паники). – Положил их вдоль… Минут через пять просыпаюсь: бац! снова они на груди… Даже пот прошиб. Так и воевал с руками полночи: я их убираю, а они, сволочи, на грудь возвращаются…

 

Он забавно потирает лысину и, довольный нашим смехом, курит на балконе помятую «Приму».

 

Мама в ответ обычно веселится от души, стараясь навести разговор на детские воспоминания о родном Плавске, о том, как ребята на спор прыгали в крапиву голышом или как не страшно им было всё детство играть на кладбище - через дорогу от дома… Каждый раз с приездом этих гостей у нас повисает атмосфера лёгкого - не то подпития, не то праздника.

 

И этот забавный театр напрягает мои чувства тревожной «лёгкостью бытия», словно перемена атмосферы угрожает перевернуть основы моего мира. В то же время, кажется, что пьянящая общительность двух ироничных мужчин – не имеет ко мне (реальному) почти никакого отношения.

 

…От улыбчивого лица дяди Ромы веет игривой расположенностью пообщаться с племянником. «Если гора не идёт к Магомету (говорит он), то Магомет идёт к горе». Он стоит надо мной, покачиваясь, с руками в карманах мятых брюк и мешает сражению свинцовых солдатиков. От него пахнет вином и тёплой фланелью рубашки, а подёрнутые алкоголем глаза блестят навстречу какой-то неестественной добротой…

 

- Вот привязался! – думаю я с досадой, наблюдая за подвыпившим гостем, хотя голос с лёгкой хрипотцой приятно ласкает слух. Чего-то мужского (запаха, тембра, присутствия) мне определённо не хватает. Или это только кажется, - при наличии в жизни незаполненных мужских лакун и одиноких трамвайных поездок в сторону детского сада? Загруженная уроками мама лишь сажает меня в вагон с деньгами на билет (к ужасу тёток и кондуктора). «Мальчик! С кем же ты едешь?» -  паникуют трамвайные тётки, тревожно заглядывая в мои безмятежные глаза.  

 

Но к отсутствию контроля быстро привыкаешь и назад (в мир несвободы и дотошной любви) уже категорически не тянет. Мне достаточно оставаться хозяином своей страны, пустой квартиры, где столько простора для души и воображения. И любые вторжения сюда имеют привкус интервенции.

 

В моменты сбора у нас маминой семьи ироничные «дяди» играют роль коллективного «папы». В эти  дни плавская патриархальность тенью нависает над моей головой, словно облако с  божеством, напоминая об «отцовском начале». Мне даже начинает казаться, что степень родства не имеет большого значения, - и вот уже дядя Рома с плохо скрываемым юмором спешит рассказать маме, что ребёнок попросил разрешения называть его папой…

 

… Дело, конечно, не в пьянстве, а в территории души, которая грозила быть заполненной нелепым театром чужого существования. Бросая взгляд назад, я чувствую, что и тогда мне бы не хотелось зависеть ни от одного из этих мужчин - включая отца. И уже трудно представить сейчас иную степень моей свободы и внутренней вольницы - при наличии в доме «мужской руки».  

 

- Слава богу (думаю я с запоздалой радостью), что детство обошлось без садовника с лейкой и секаторами в руках; кем бы он ни был – земным отцом или небесным…

 

Друзьям моей юности (кажется) не везло с отцами: одного пороли ремнём (военное решение вопроса – руками примитивного майора). Другому «повезло» немного больше: в одной из семейных бурь, прямо у меня на глазах, другу влепили пощёчину тапком - из-за какой-то полной ерунды. Мистический ужас, что и я мог бы жить с отцом, мелькнул в воображении..

 

На фоне романтической дружбы, эта расправа дико контрастировала с чувствами, которые нас связывали. С моей стороны это была влюблённость, а с его, возможно, тень чего-то большего, чем школьная дружба. Держать его руку в своей, прощаясь в коридоре, было двусмысленным ритуалом (почти формой физической близости), когда глаза и губы были рядом, а запах его тела и тепло руки рождали неясные чувства.

 

Уходя, надо было обязательно обернуться на углу и махнуть на прощанье рукой. Каждый из нас был уверен в этот момент, что увидит другого в окне. Лысый отец приятеля (один из успешных городских чиновников) явно не одобрял нашего знакомства и по возможности язвил на тему тёплых чувств. «Вы там целуетесь что ли?» - бросал он злобный взгляд в коридор, вальяжно проплывая из ванной в спальню - в плавках, с полотенцем на плече…

 

Цинизм взрослой фантазии задевал за живое, но это был мир друга, и вряд ли я мог бы спасти его от пощёчин отца - тупой иерархической машины семейного механизма…   

 

Отцовство как таковое почти всегда вызывало у меня протест и было на подозрении. Отцы казались грубыми и неадекватными, а их власть грозила впадением в орбиту чужого мира (под видом твоего собственного). Причина, возможно, была проста: прочертив фронтовую линию между собой и отцами (всех видов и оттенков), легче было строить сексуальный мир с их сыновьями.

 

Власть и контроль – всегда казались мне угрозой личности, а мифология отцовства никогда не грела душу. Наоборот: философскую идею Фёдорова о «воскрешении отцов» (космической задаче человечества) я бы счёл попыткой вернуть взрослый и ответственный мир под архаичную власть родителей (замысел – в духе исторического регресса).

 

В мифологии (как водки, так и отцовства) явно проступала опасность схода на чуждые орбиты.  

Мне же категорически не нравилось терять контроль над собой (разве что в сексе:). И водка в данном случае была только частностью и поводом в этом убедиться.

 

Если для друзей алкоголь - способ расслабиться, то для меня – лучший способ напрячься (а как ещё можно реагировать на потерю координации?) Разве не утомительно воевать с собственным телом, пытаясь не опрокинуть на джинсы бойфренда бокал, в который ты выливаешь остатки "мартини"?…

 

Видимо, модель семьи – это латентная модель вселенной. Доверяешь ли ты отцу и видишь ли его центром своего космоса, - либо пытаешься осмыслить «замысел о себе» самостоятельно, наугад, интуитивно выбирая пути, победы и бездны (с трудом продираясь к подлинности изначального «я»)? Обживая свой мир, ты ревниво оглядываешь его границы, не передоверяя их никому другому, а претензии на центральное место в твоём мире воспринимаешь, как покушение на свободу и право быть собой.

  

Но наша национальная мифология основана не на «личном космосе», а на преодолении духовной отдельности каждого - в «соборности» и пьянстве.

 

Опьянение – ритуал и одновременно «национальная культура», где истина открывается человеку в условиях «снятого» рацио. «Греховная автономия» личности преодолевается (в данном случае) «соборным» слиянием отдельных «я»,  а в быту - алкогольным  растворением личных границ каждого.

 

Бытийно-религиозный аспект пьянства, видимо, относится к коллективному бессознательному, а тоска по «мистической общности» как-то сложно связана с переживанием единства мира и с поиском его (божественного или национального) центра.

 

Возможно, поиск этого единства – интуитивно данное российскому сознанию начало, выросшее из опасений за имперское единство страны.

 

Вот почему любые мистические формы слияния (от пьянства до соборности) становятся путями ментальной и исторической самозащиты. Наше историческое пространство могло состояться лишь в условиях сильных сверхличных мотиваций. И пьянство становилось формой бытового тренинга - на пути к соборному отказу от себя.  

 

Не потому ли патриотизм и водка в российском сознании составляют прочную ценностную рифму?  

 

Водку я пробовал дважды: первый раз, лет в двадцать пять, символически имитируя выпивон на банкете профсоюзного актива, куда был послан писать репортаж об итоговой  конференции (поэтому попытка не считается). Пока профсоюзный актив шумно кирял и квасил за убегающими  вдаль столами, я честно подносил к губам свой стопарь, поднимая общие тосты «за дальнейшие успехи в соцсоревновании», - и быстро ставил его на место, изображая ожог гортани (возможно, именно так женщины имитируют оргазм).

 

Попытка слиться с рабочим классом не только идеологически, но и гастрономически, оказалась неудачной, зародив смутное подозрение, что у нас - разная «видовая принадлежность», и что идеями, повадками и  напитками нам никогда не сойтись…

 

Второй раз в жизни пришлось пить уже за сорок (и градусов, и лет). 

На научной конференции по Достоевскому (как сейчас помню, на фуршете, с жульеном в руке) я положил глаз на симпатичного парня, чей доклад был неплох, но сам он был намного симпатичней своего доклада. На беду, он вздумал скрепить наше знакомство бутылкой «Столичной», захватив её в мой гостиничный номер.

 

Дело было в (покойной ныне) «России», которая в первый же день конференции (подчёркиваю: по Достоевскому) разбудила меня ночным звонком на тему: «Желаю ли я девочку в номер»?  Спросонья я чуть было не заказал себе «мальчика», но вовремя сообразил, что в рамках столь духовного мероприятия это было бы не совсем уместно…

 

Отступать было некуда: парень был симпатичен и настаивал выпить за знакомство. Я с отвращением плеснул в гостиничный стакан немного мифологической жидкости и (естественно) стал понемногу дегустировать знаменитый напиток, который мне посчастливилось наконец-то попробовать в родной стране…

 

Нашему обоюдному удивлению не было предела: парень поразился манере дегустации, а я поразился значению, которое придавалось ритуалу в народной среде: надо было опрокинуть стакан залпом и, хрюкнув три раза, занюхать ближайшим предметом (от салфетки до галстука или авторучки). Всё основное начиналось лишь потом и не имело ко вкусу и качеству напитка уже никакого отношения…

 

Позже удивление только нарастало: мой гость оказался сторонником смертной казни (что в филологе его профиля - дурной тон), - я же вдруг обнаружил, что водка роковым образом сушит гортань и грозит помешать моему завтрашнему докладу. Разочарованные друг другом, мы расстались (остатки водки гость унёс с собой),  доклад пришлось сопроводить стаканом воды, а вкус «национального напитка» с тех пор так и остался для меня одним из самых неприятных в жизни.

 

Можно считать это фатумом или ментальным несовпадением с местом рождения.

Будучи неправильным русским, остаётся лишь делать на свой счёт неутешительные выводы...

 

Я не люблю русскую водку; не люблю сигарет и табачного дыма. Терпеть не могу национальных идей, морали, русских щей и православия. С трудом переношу «соборность», пастырей и паству, слепую веру и манипуляцию людьми. А застольные братанья с поцелуями всегда  вызывали рвотный рефлекс.

 

Возможно, я ошибся со страной, - или (тоже вариант) она исторически ошиблась с ценностями, как и с излюбленным напитком большинства. :)

Tags: взгляд на вещи, личное
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 48 comments