Алекс (alexalexxx) wrote,
Алекс
alexalexxx

Национальный Ревизор

                                                                                                                                                             Для Пятой колонки / Каспаров.ру
«Наводящее ужас движение…»    (к 200-летию Н.В.Гоголя)

 

Белинский назвал поэму «Евгений Онегин» «энциклопедией русской жизни», - то же самое можно смело сказать и о прозе Гоголя. Удивительным образом российское общество продолжает отражаться в расставленных гением магических зеркалах, которые не темнеют от времени, а (порой даже кажется) всё точнее проясняют контуры национального характера и национальной судьбы.

 

Гоголевские типажи прочно прописались в современной России, а проблемы монструозной государственной машины и чиновного беспредела, коррумпированной «вертикали власти» и человека, бессильного в фантастической реальности этого «зазеркалья», - до сих пор определяют образ и стиль нашей жизни.

 

Знаменитая птица-тройка из финала первого тома «Мёртвых душ» всё ещё скачет в неизвестном миру направлении и до сих пор, опасливо «косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства».  Цивилизационный выбор, проблема национальных ценностей и приоритетов (государственных, духовных, правовых и человеческих) - и в сегодняшней России не ясней, чем во времена Гоголя, а общество по-прежнему пытается мучительно разглядеть направление этой скачки. «Наводящее ужас движение» - точней, пожалуй, не определить траекторию исторического пути страны со времён гениальной «поэмы».  «Русь, куда ж несёшься ты? дай ответ. Не даёт ответа».

 

 

Впрочем, косвенный ответ всё же есть. Упираясь в «фантастический», имперский Петербург, тройка «Мёртвых душ» из символа надежды превращается совсем в иной символ – падения, бесчеловечности и фальши. «Мириады карет» «Невского проспекта» - своеобразное пророчество художника о том, чем становится символ Руси в границах имперской столицы: «Он лжёт во всякое время, этот Невский проспект, когда весь город превратится в гром и блеск, мириады карет валятся с мостов, форейторы кричат и прыгают на лошадях, и когда сам демон зажигает лампы, чтобы показать всё не в настоящем виде».

 

На вопрос «Куда ж несёшься ты?» - нам дан один из возможных ответов: мистерия имперской фантастики, туманящая сознание, «гром и блеск» фальшивого величия, - останавливают «тройку», делая её деталью демонического пейзажа, где человек – всего лишь страдательная часть  бездушного механизма, безличной имперской машины. 

 

«Тротуар нёсся под ним, кареты со скачущими лошадьми казались недвижимы, мост растягивался и ломался в своей арке, дом стоял крышею вниз, будка валилась к нему навстречу»... Гиперболическое ощущение реальности, мистика, в которой, тем не менее, угадывается национальный «диагноз»: больное сознание гоголевских героев искажено не столько изъянами внутренней природы человека, сколько демонизмом и фантастикой государственного уклада. 

 

«О, не верьте этому Невскому проспекту! Всё обман, всё мечта, всё не то, чем кажется!» Думаете, до сих пор не актуально? (с учётом засилья питерской элиты в коридорах власти). «Он лжёт во всякое время…» - да кто бы сомневался!…  

 

Фантастический мир «петербургских повестей» Гоголя – это уже не фольклорная фантастика его «малоросских» историй. Болезненное сознание петербургского героя вписано здесь в государственную реальность – столь же больную и фантастическую. Уже не Вий, а Нос майора Ковалёва, не мёртвая панночка, летающая в гробу вокруг семинариста Хомы, а призрак покойного писаря Акакия Акакиевича, сдирающего шинели с чиновных персон… Демонично и фальшиво само государство, - безличная машина по воспроизводству имперских функций вместо живых душ.

 

Как и положено русскому гению, Гоголь пытался разгадать истоки и природу «тирании пошлости», которая была неотделима от имперской атмосферы николаевского режима. Вписанный в уклад столичного города герой неизбежно обретает пошлые и ущербные черты. А живая душа (если в человеке остаётся её тень) пытается всеми силами противостоять леденящей атмосфере столицы. Но одновременно, гоголевскому гуманизму свойственно заступаться за «маленького человека», видя истоки пошлости или извращённой натуры в чудовищности навязанных ему функций.

 

Борьба между человеческим и имперским, искренним и лживым, совестью и сословной фальшью, - возможно, главный вектор борьбы, происходящей в гоголевских героях. Порой даже в тех, кто относится к элите чиновного мира.

 

С последними страницами второго тома «Мёртвых душ» (где на полуслове обрывается текст) – связана некоторая загадка, которая могла бы объяснить катастрофу общего замысла.  Дело происходит в доме генерал-губернатора, потрясённого повальной «чичиковщиной» и мздоимством во вверенных ему структурах. Потрясённый князь обращается к чиновной корпорации с пламенной речью (почти в духе антикоррупционной программы президента Медведева).

 

Дело доходит до угроз военным судом и повальными отставками. «Главным зачинщикам должно последовать лишенье чинов и имущества, - прочим отрешенье от мест. В числе их пострадает и множество невинных. Что ж делать?» - лютует высший чиновник, не знающий, как ему обуздать продувную «вертикаль»…

 

«Всё стояло, потупив глаза в землю. Многие были бледны». Но несмотря на трепет, корпорация интуитивно видит в припадке честности своего начальника - досадный казус или анти-системный выпад против «стабильности» в тогдашней её редакции. Кланяясь князю в пояс и бледнея от антикоррупционных угроз, корпорация (тем не менее) тонко чувствует чужеродность самой идеи «честности» и «порядка», к которым взывает вдруг прозревшее начальство.

 

Князь, однако, безутешен, впадая в тон Экклесиаста («что было, то и будет»): «На место выгнанных явятся другие, и те самые, которые дотоле были честны, сделаются бесчестными, и те самые, которые удостоены будут доверенности, обманут и продадут»… Словно сам не знает, что в российской традиции – менять хозяев, принципы и партии (а лозунги - на противоположные) в зависимости от смены руководства…

 

Коррупция приняла системный характер и грозит подменить законную власть, - понимает князь. «Дело в том, что пришло нам спасать нашу землю (взывает он), гибнет уже земля наша не от нашествия иноплемённых языков, а от нас самих», -  «образовалось другое правленье, гораздо сильнейшее всякого законного. Установились свои условия; всё оценено, и цены даже приведены во всеобщую известность. И никакой правитель не в силах поправить зла… Всё будет безуспешно, покуда не почувствовал из нас всяк, что он так же (как в эпоху восстанья народ вооружался против врагов), должен восстать против неправды».

 

 «Я приглашаю вспомнить долг» - заключает чиновник, - и это одна из последних фраз второго тома, написанных Гоголем.  Столетия миновали, но призывы к «долгу» по-прежнему в ходу, а должности всё так же продаются, и даже цены порой появляются в печати.

 

Здесь мы сталкиваемся с эстетическим (и не только) парадоксом, очевидно помешавшим развитию сюжета «поэмы». Чиновный представитель (нетипичный гоголевский герой), внезапно обретший душу и самосознание, - вынужден взглянуть на строй жизни критическим взглядом, - и этот взгляд ставит его перед неразрешимой проблемой: чиновная корпорация отторгает любую попытку модернизации. Сломать порочный порядок этой машины – означает сломать и саму машину. «Вертикаль власти» в принципе не способна  ни контролировать себя, ни реформировать.

 

Ни политически, ни художественно «самосознающий» герой не был совместим с косной картиной той среды, которую гениально развернул автор в первом томе. В типаже идеального генерал-губернатора скрывалась глубинная неправда, очевидная Гоголю: в среде «кувшиных рыл» и «чернильного племени» не было места критическому самоанализу чиновника, - это нарушало как реалистическую типологию персонажей, так и кардинально меняло творческий метод: гоголевскую установку на реальность (пусть и фантастическую).

 

Можно сказать и так, что Гоголь в конце второго тома попытался взглянуть на природу российской власти изнутри, глазами её высшего функционера, - и сам (вместе с героем) остановился перед мрачной загадкой того, что увидел. Не только герою, но и автору предстояло гадать о путях России, взывая к «долгу» и «совести» - той косной, репрессивной машины, которая называлась (и называется) российской властью. 

 

Эгоистичный монстр российской бююрократии, - та имперская матрица и «душа» авторитарного российского государства, которая (варьируясь) сохранила основные приметы и черты с гоголевских времён.  Именно она заставляет «разглядеть» в «фитюльке» «чиновника из Петербурга», а личный взгляд на вещи подменяет корпоративным восприятием мира. Место ревизора (в этой системе координат) может принадлежать любому ничтожеству (что так нам всем знакомо по российской жизни).

 

И если, скажем, в покаянной речи Сквозника-Дмухановского (городничего) произвести замену пары слов, перебросив её в современность, - то что это способно изменить в картине нашей власти?.. «Сосульку, тряпку принял за важного человека! Ну что было в этом вертопрахе похожего на президента? Ничего не было! Вот просто ни на полмизинца не было похожего – и вдруг все: президент, президент! Ну, кто первый выпустил, что он президент? Отвечайте! ... Прибежали как сумасшедшие: «Преемник, преемник!» Нашли важную птицу!.. Колпаки! Сморчки короткобрюхие!»..  При переменчивости верховных судеб, - почему бы не предположить такой монолог в устах очередного и прозревшего начальства?  Хрущёв, Брежнев, Горбачёв, Ельцин, Путин, Медведев, - ставьте любую фамилию, но принцип от этого не пострадает.

 

Заслуга Гоголя – не только в честности художника, пытавшегося понять природу мучительного «сожительства» человека и империи, - он ещё открыл нам важный  способ духовного сопротивления пошлости и «свинцовым мерзостям» власти, - подарил веру в душевную стойкость «маленького человека». «Жаль, что никто не заметил честного лица в моей пьесе. Это лицо был – смех», - писал он о «Ревизоре», отвечая «государственной» критике на упрёки в отсутствии «положительного героя» и недостатке патриотизма.

 

Читая Гоголя, до сих пор понимаешь, как патриотично бывает посмеяться над «любезным отечеством» и его кондовыми типажами (коробочками, собакевичами и ноздрёвыми от власти), не сливаясь в экстазе с государственным патриотизмом, но сохраняя ироничную дистанцию (а заодно и живую душу) в общении с государством. Очевидно, что паноптикум первого тома «Мёртвых душ» был гораздо более целебным взглядом на Россию, чем комплементарная литература  «записных патриотов», - поскольку без диагноза невозможно и лечение.  

 

Подумать только, как уместно смотрелись бы сегодня в офисах (например) «Раши Тудей» или российского МИДа слова Гоголя о патриотизме:«Ещё падёт обвинение на автора со стороны так называемых патриотов, которые спокойно сидят себе по углам, но как только случится  что-нибудь, по мненью их, оскорбительное для отечества, появится какая-нибудь книга, в которой скажется иногда горькая правда, они выбегут со всех углов, как пауки, увидевшие, что запуталась в паутину муха, и подымут вдруг крики: «Да хорошо ли выводить это на свет? А что скажут иностранцы? Разве весело слышать дурное мнение о себе? Разве мы не патриоты?»

 

…Пока мы читаем Гоголя и глядимся в его магические зеркала, узнавая себя и не строя иллюзий по части внешнего вида «родного отечества», - есть надежда на перемены. Да, эта проза – не самый добрый и щадящий национальную гордость портрет. Но на то оно и зеркало, на которое, как известно, «неча пенять».


Tags: взгляд на вещи, пятая колонка
Subscribe

  • Страна традиций.

    Вспомнилось из старого. Россия - страна традиций. Десять лет прошло, а процесс в разгаре... )

  • Вперёд, в 30-е..

    .. Кроме понятной анекдотичности идеи Онищенко, есть и серьёзная часть темы. Не случайно на обложке двух изданий - 1927 год. (В пору отмечать…

  • Суковатцева и цифровая полицейщина..

    До последнего тянул с оплатой оскорбительного штрафа (10 тыс) за участие в зимней акции Навального. Мирной, разумеется. Фишка в том, что я,…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments