Алекс (alexalexxx) wrote,
Алекс
alexalexxx

Categories:

Кремлёвская пресс-хата

Елена Трегубова / Байки кремлёвского диггера / Ad Marginem, 2001


Кремлевская пресс-хата

 

Если кто не знает - слово «пресс-хата» на зоне означает спе­циальную систему моральных и физических издевательств, с помощь которых в человеке пытаются сломать волю, «отпрессовать». Так вот лично для меня в 2000 году, после при­хода Путина к власти, кремлевская пресс-служба превра­тилась в настоящую пресс-хату. 

 

Когда за мой очередной репортаж пресс-секретарь Пу­тина Алексей Громов опять отстранил меня от поездок, я уже скорее даже обрадовалась возможности отоспаться пос­ле предвыборной кампании, чем расстроилась. Если бы не одно «но»: Громов объявил мне, что лишил меня аккреди­тации «с согласия главного редактора «Коммерсанта» Анд­рея Васильева».

 

Я бросилась к Васильеву выяснять, в чем дело. Объясне­ние, которое я от Андрея услышала, просто лишило меня дара речи:

 

— Извини, подруга: я тебя обменял. Просто Громов ли­шил аккредитации нашего фотокорреспондента за какую-то там фотку - он там Путина, что ли, уродом сфотографи­ровал... Понимаешь, нам же все-таки важно, чтобы у нас в «кремлевском пуле» был свой фотокорреспондент... Вот я и договорился с Громовым, что я обменяю тебя на нашего фотографа. Но это — только на одну поездку, ты не волнуй­ся! Я просто хочу понять, в чем проблема: в тебе лично или там вообще уже у них в Кремле пошло говно по трубам...

 

Я ответила, что тогда немедленно пишу заявление об ухо­де из газеты:

- Ради чего тогда я каждый день выдерживаю прессинг этих уродов? Чтобы потом, в самый неожиданный момент родная газета исподтишка сдала меня?! Спасибо вам боль­шое за коллегиальную поддержку! Только отдавайте себе отчет: если вы сейчас хотя бы один раз позволите Кремлю себя так прогнуть, то потом они уже будут знать, что с на­шей газетой можно на таком языке разговаривать!

 

В следующую президентскую поездку главный редактор опять аккредитовал меня. А нашего фотокорреспондента потом все равно опять лишили аккредитации: на этот раз Громов совал мне под нос обложку нашего еженедельника «Власть» и орал, что мы не имеем права фотографировать президентских охранников...

 

Нам все казалось, что, как только пройдут президентс­кие выборы, кремлевская паранойя кончится. Путин пере­станет бояться продуть выборы, и надобность в жесткой цензуре у него отпадет, - рассуждали журналисты.

 

Но не тут-то было. В первых же послевыборных поезд­ках Путина репрессии к журналистам еще больше ужесто­чились.

 

Мало того — сразу же после победы Путина на прези­дентских выборах его пресс-секретарь уже совершенно гласно, ничего больше не стесняясь, объявил журналистам о введении в Кремле цензуры.

 

В середине апреля, перед первой зарубежной вылазкой Путина (еще до инаугурации он совершил блиц-визит в Минск, Лондон и Киев) Алексей Громов внезапно созвал весь «кремлевский пул» на собственный закрытый брифинг.

 

— Будут объявлены новые правила работы пула, — отра­портовал сотрудник пресс-службы, обзванивавший всех нас по телефону. - Громов просил передать, что явка обязатель­на для всех!

Предвыборных издевательств мне хватило по горло, и я, сказавшись больной, прогуляла урок. Однако заботливые коллеги, разумеется, в деталях записали содержание секре­тарского инструктажа и пересказали мне.

 

Правило номер один, оглашенное Громовым, практически дословно копи­ровало вывески на скверных питейных заведениях: «Адми­нистрация имеет право по собственному усмотрению и без объяснения причин отказать в обслуживании любому кли­енту». В смысле, журналисту, конечно.

 

— Вы, конечно, можете писать любые статьи. Но только потом не удивляйтесь, когда мы вас не включим в списки аккредитации на освещение следующего президентского мероприятия, — откровенно предупредил Громов.

 

Правило номер два, по сути, вообще запрещало крем­левским журналистам во время поездок с президентом ис­полнять их прямые профессиональные обязанности:

 

- Никто не имеет права задавать президенту вопросы, ко­торые предварительно не согласованы со мной лично. И ни­кто не имеет права в поездках подходить к членам делегации, сопровождающим президента, и задавать им вопросы.

 

— Извините, а если какой-нибудь член делегации сам ко мне подойдет и захочет поговорить? Что мне тогда делать — бежать от него со всех ног с криком «А мне пресс-служба не велела с вами общаться!»? —постаралась довести ситуацию до абсурда Дикун.

 

Все захохотали. Только вот Громову было не до смеха:

 

- Если член делегации к вам сам подойдет, тогда вы обя­заны немедленно найти сотрудника пресс-службы и согла­совать с ним этот контакт, — на полном серьезе заявил но­вый президентский пресс-секретарь.

 

Самым удивительным было даже не то, что официаль­ный представитель Кремля посмел произнести все это вслух при большом скоплении журналистов, а то, что никто, кро­ме двух-трех человек, даже не попытался возмутиться по поводу эти новых репрессивных установок. А некоторые коллеги даже начали их активно привет­ствовать.

 

- Вы не понимаете: Путин таким образом создает новую элиту журналистики! — восторженно заливал нам с Ленкой Дикун Саша Будберг из «Московского комсомольца».

 

— Ты, Саш, кажется, чего-то перепутал: так создают не элиту, а прикормленную прессу. Причем очень низкого уровня. Потому что на таких унизительных условиях в «кремлевском пуле» согласятся работать только бездарнос­ти, у которых нет никаких шансов при свободной конку­ренции, - разочаровали его мы.

 

Вскоре «прикормленным» «кремлевский пул» стал в пря­мом смысле этого слова. В первой же поездке за границу, в Лондоне, пресс-служба организовала ужин с Путиным для наиболее сервильной части «кремлевского пула». Причем, у рядовых сотрудников пресс-службы, когда впервые про­изошло разделение пула на «козлищ» и «овец», случилось легкое помешательство: они никак не могли понять, поче­му в списке аккредитованных на ужин нет ведущих полити­ческих журналистов, которые до этого всегда ходили на все кремлевские брифинги.

 

Как сейчас помню абсолютно обалдевшее лицо Кости Мишина (тогдашнего зама начальника отдела аккредитации пресс-службы), когда в аэропорту «Хитроу» он вынужден был рассаживать всех журналистов не в один автобус, а в два: в правый — тех, кто едет ужинать с Путиным, а в ле­вый - тех, кто едет в гостиницу.

 

- Девочки! Куда же вы! Вам же надо сюда, в правый ав­тобус! - замахал мне и еще нескольким коллегам Костя, уве­ренный, что меня, само собой, не могли не пригласить.

 

Однако когда мы к нему подошли и Костя, на всякий случай, все-таки заглянул в список, на лице у него отрази­лась смертельная паника:

 

- Ой...Ой-ой-ой... Здесь что-то, наверное, перепутали... Не может быть... Что же делать?! Это точно ошибка! Но я ведь не могу сам вас сюда вписать! Ой, девочки, простите, знаете, вы лучше сейчас тогда поезжайте в гостиницу и жди­те, а я все уточню и вам обязательно позвоню!

 

Я сразу правильно оценила ситуацию:

 

- Ура! Дикун, у нас - свободный вечер! Пойдем скорее в Чайна-таун, я накормлю тебя своими любимыми лобстерами в соусе чилли!

 

Но Дикун чуть не плакала. И пока я с наслаждением разде­лывала крабов (лобстеры в тот вечер в моем любимом ресто­ранчике, увы, уже закончились), бедная Ленка все причитала:

 

- Я не понимаю, где же мы возьмем информацию об этой встрече с Путиным? Трегубова, ты представляешь, а если эта пытка будет продолжаться в каждой поездке? Офици­ально они нас, вроде бы, будут аккредитовывать, но пускать никуда не будут! Как же мы работать-то будем?!

Но как только подали китайский десерт, у Дикун момен­тально просохли слезы, и она тоже возблагодарила судьбу за то, что Путин избавил нас в этот вечер от своего общества.

 

На следующий день, по дороге на Даунинг-стрит, Дикун стала пытаться выудить из коллег подробности вчерашних посиделок.

 

Но свеженазначенная элита журналистики не кололась. Все отводили от нас глаза и делали вид, что вообще не по­нимают, о чем речь. Было видно, что их уже хорошенько обработал пресс-секретарь Громов по поводу секретности.

 

Дикун пристала к кореспонденту «Комсомольской прав­ды» Александру Гамову:

- Гамов, ну я же знаю: ты - аккуратный мальчик и все­гда на встречах с ньюсмейкерами ведешь записи у себя в блокнотике!

 

- Ну да, веду...

- И вчера вечером вел? — поймала его на понт Дикун.

- Ну да, вел... — растерялся Гамов.

- Тогда дай мне их, пожалуйста, посмотреть, - не рас­терялась Дикун. - Я прочитаю и сразу тебе верну. Обещаю, я никому не скажу, что это ты мне дал. Мы же коллеги, Саш!

 

Глаза Гамова забегали. Ему было явно стыдно призна­ваться, что он просто боится пресс-службы, и он стал отча­янно придумывать, как бы выкрутиться из ситуации:

 

-Лен, я не могу...

- Почему?

- А у меня больше нет этих записей.

- Куда же ты их дел, Саша? Съел? — съязвила Дикун.

- Да. Съел, - обреченно промямлил Гамов.

 

В ельцинское время Гамов был единственным журнали­стом за всю историю существования пула, которого тогдаш­ний пресс-секретарь президента Сергей Ястржембский ли­шил аккредитации в Кремле за фривольную статью. Теперь же, когда Гамова вернули в Кремль, он был настолько счас­тлив и перепуган, что стал идеальным экземпляром для но­вого, управляемого путинского пула.

 

Другая коллега, к которой Дикун обратилась с той же просьбой, сослалась на плохую память:

- А записи нам пресс-служба запретила вести...— оправ­дывалась она, тоже отводя глаза и краснея.

 

Впрочем, когда нам, наконец, удалось отловить «языка», в деталях пересказавшего нам содержание встречи (даже сейчас, спустя это время, не стану называть его имя, по­скольку он до сих пор остается в пуле), выяснилось, что опа­сения Дикун были напрасны. Вместо государственных сек­ретов Путин вылил на головы доверенных журналистов ров­но тот же набор банальностей о сложных отношениях Рос­сии и Запада из-за Чечни, которым потчевали нас перед отъездом кремлевские внешнеполитические стратеги.

 

— Похоже, он их действительно просто прикармливает, — успокоилась Ленка. - Видимо, он просто надеется, что после этого они не напишут о нем ни одного дурного слова, пото­му что будут бояться, что иначе в следующий раз президент их уже кормить не будет.

 

Но, устроив эту разводку, президент добился и еще од­ной цели: в присутствии кремлевских чиновников журна­листы, причастившиеся президентского ужина, стали про­сто шарахаться от изгоев, как от прокаженных.

 

Этого зрелища я уже не выдержала. Я достала мобильный, позвонила в Москву (помнится, с Трафальгара) и заявила начальнице отдела политики:

— Все! С меня хватит! Ищите мне в Кремле замену! Я не намерена больше позволять всяким мелким кремлевским ублюдкам трепать мне нервы!

 

Но так просто из кремлевского концлагеря было не сбе­жать. В редакции меня умоляли, чтобы я еще какое-то вре­мя оставалась в президентском пуле, потому что никакой адекватной замены быстро придумать было невозможно, а газете все-таки нужны были репортажи о главе государства.

 

Но после каждой моей статьи путинский пресс-секретарь Громов вновь звонил в редакцию «Коммерсанта» и устраи­вал скандал - то мне, то главному редактору. И Кремль опять лишал меня аккредитации. И я опять вынуждена была ее выбивать всеми мыслимыми и немыслимыми путями. А потом я снова писала статью, из-за которой Кремль опять стоял на ушах, и меня снова вычеркивали из всех списков. Все это превращалось в пыточный замкнутый круг, выйти из которого я была уже не в состоянии.

 

Вскоре Лондон показался мне санаторием. В городе Балтийске, куда меня с подозрительной любезностью аккредитовали «освещать однодневный визит Путина», президен­тская пресс-служба опробовала на мне новый вид «психи­ческой атаки».

 

Единственным мероприятием, на которое там пустили прессу, оказался обед с Путиным на военном корабле, в от­крытом море. Журналистов должны были доставить на ко­рабль на специальном катере.  Но когда я попыталась в него сесть, дорогу мне прегра­дил сотрудник пресс-службы Максим Терноушко:

— Извини Лена, там больше мест нет.

 

Сценка получилась в духе безвкусных гротескных фелинниевских фильмов: я стою на пристани, одна, полупустой катер отплывает, а из иллюминаторов высовываются колле­ги-журналисты, провожая меня самодовольными улыбками.

Самостоятельно уехать из военного городка, где мы на­ходились, я просто физически не могла и вынуждена была пять часов просидеть в автобусе, ожидая, пока закончится большая жратва другого режиссера.

 

По возвращении первым ко мне подошел Саша Будберг из «Московского комсомольца» и, в буквальном смысле выковыривая из зубов остатки еды (то спичкой, то пальцем), довольно поинтересовался:

— Ну как провела время, независимая журналистка?

 

А работник пресс-службы Терноушко, не пустивший меня по команде начальства на катер, чуть покраснев, с де­ланной заботой в голосе спросил:

— Леночка, тебе удалось хотя бы покушать?

 

Была у путинской пресс-службы и еще одна невинная забава: сначала она отказывалась аккредитовать «Коммерсантъ» на президентское мероприятие, уверяя, что «аккре­дитация еще не началась», а когда мы перезванивали на сле­дующий день, то нам отвечали, что «списки уже закрыты».

 

Одно радовало: в отдельных сотрудниках пресс-службы все-таки иногда просыпалась совесть, и они умудрялись показывать Кремлю фигу в кармане.

Ира Хлестова, тогдашняя начальница отдела аккредита­ции, когда я заехала к ней на Старую площадь, вывела меня из своего кабинета в пустое фойе при входе в подъезд и жар­ким шепотом принялась умолять:

 

— Леночка, ты прости меня, ради Бога! Мне и самой про­тивно тебе врать все время по телефону! Но ты же знаешь: у нас здесь все прослушивается! Поэтому по телефону я тебе вынуждена говорить то, что мне велит начальство. Знаешь, как нам самим здесь всем остоеб..ило это гестапо! При пер­вой же возможности отсюда уволюсь!

 

Сразу поясню: я процитировала этот разговор только потому, что в настоящий момент Хлестова уже давно уво­лилась из Кремля и перешла на работу в коммерческую структуру. Точно так же, как и еще несколько сотрудников пресс-службы, которые не вытерпели новых порядков.

 

Остальные, видимо, исполняли репрессивные приказа­ния начальства не по должности, а по складу души.

 

Как-то раз в редакцию «Коммерсанта» позвонил какой-то низовой сотрудник кремлевского отдела аккредитации (по фамилии, кажется, то ли Мошкин, то ли Мошонкин, -точно не помню) и «по старой дружбе» предложил прока­титься в следующую поездку с президентом моему коллеге Андрею Колесникову.

 

— Трегубову ведь все равно не пустят... - пояснил Мош­кин.

 

К чести Андрея, с ним этот фокус не прошел: он тут же отправился к нашему главному редактору и рассказал ему о разводке. А тот, в свою очередь, вынужден был накатать оче­редную официальную телегу в Кремль с требованием акк­редитовать меня.

 

Но самым гнусным пунктом программы были звонки из Кремля мне на мобильный с «добрыми советами»:

— Лен, я тебя по-хорошему предупреждаю: если ты не изменишь тон своих публикаций, то мы ведь все равно рано или поздно найдем в «Коммерсанте» людей, которые будут с нами сотрудничать и писать так, как нам надо. Ты дума­ешь, у вас там мало журналистов, которые почтут за счас­тье, если им позволят ездить с президентом?! - с какой-то пугающей откровенностью заявила мне Наталья Тимакова. — Так что советую тебе подумать. Потому что иначе мы тебя скоро вообще отрежем от всех каналов информации.

 

С тобой, заметь, отдельные люди в Кремле еще разговари­вают. А посмотри на Пинскера из «Итогов»: мы его и всю «Гусиную стаю» вообще уже на порог не пускаем. Поэтому Пинскер уже в полном отрыве: в его статьях - ноль реаль­ной информации о происходящем в Кремле!

 

(Интересно, вспоминала ли нынешняя начальница пресс-службы Тимакова этот разговор, когда полтора года спустя не постеснялась вместе с журналистами прийти на похороны трагически погибшего Димы Пинскера?)

 

Всеми этими милыми приемчиками кремлевская пресс-хата добилась своего: физически, а главное — морально, су­ществовать там становилось уже просто невыносимо. Но ров­но в этот момент я твердо решила для себя: если в неравном бою «Коммерсанта» с кремлевской пресс-службой кто-то и сдастся, то пусть это буду не я. Просто потому, что плюнуть и уйти означало бы признать победу путинских цензоров. И по­зволить им, по сути, ввести в стране «запрет на профессию» для неподконтрольных Кремлю журналистов.

дальше

Tags: политика
Subscribe

  • Страна традиций.

    Вспомнилось из старого. Россия - страна традиций. Десять лет прошло, а процесс в разгаре... )

  • Вперёд, в 30-е..

    .. Кроме понятной анекдотичности идеи Онищенко, есть и серьёзная часть темы. Не случайно на обложке двух изданий - 1927 год. (В пору отмечать…

  • Суковатцева и цифровая полицейщина..

    До последнего тянул с оплатой оскорбительного штрафа (10 тыс) за участие в зимней акции Навального. Мирной, разумеется. Фишка в том, что я,…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments