Алекс (alexalexxx) wrote,
Алекс
alexalexxx

Categories:

3. И.С.Кон / В родных пенатах

МИХАИЛ КУЗМИН И ДРУЗЬЯ ГАФИЗА

 

В начале XX в. однополая любовь в кругах ху­дожественной элиты стала более видимой. «От оставших­ся еще в городе друзей... я узнал, что произошли в наших и близких к нам кругах поистине, можно сказать, в связи с какой-то общей эмансипацией довольно удивительные перемены, — вспоминал Александр Бенуа. — Да и сами мои друзья показались мне изменившимися. Появился у них новый, какой-то более развязный цинизм, что-то даже вызывающее, хвастливое в нем. <...> Особенно меня поражало, что из моих друзей, которые принадлежали к сторонникам «однополой любви», теперь совершенно это­го не скрывали и даже о том говорили с оттенком какой-то пропаганды прозелитизма. <...> И не только Сережа <Дягилев> стал «почти официальным» гомосексуалистом, но к тому же только теперь открыто пристали и Валечка <Нувель> и Костя <Сомов>, причем выходило так, что таким перевоспитанием Кости занялся именно Валечка. Появились в их приближении новые молодые люди, и среди них окруживший себя какой-то таинственностью и ка­ким-то ореолом разврата чудачливый поэт Михаил Кузмин...» (Бенуа, 1990, с. 477).    

 

«Чудачливый» Кузмин (1875—1936), о котором с неприязненной иронией упоминает Бенуа, — один из круп­нейших поэтов XX в. (см. Богомолов, 1995; Богомолов и Малмстад, 1996). Воспитанному в строго религиозном старообрядческом духе мальчику было нелегко понять и принять свою необычную сексуальность. Но у него не было выбора. Он рос одиноким мальчиком, часто болел, любил играть в куклы, и близкие ему сверстники «все были подруги, не товарищи» (Кузмин, 1994а, с. 711).      

 

Первые его осознанные эротические переживания связаны с сексуальными играми, в которые его вовлек старший брат. В гимназии Кузмин учился плохо, зато к товарищам «чувствовал род обожанья и, наконец, фор­менно влюбился в гимназиста 7 класса Валентина Зайце­ва» (там же). За первой связью последовали другие (его ближайшим школьным другом, разделявшим его наклонности, был будущий советский наркоминдел Г. В. Чи­черин).      

 

Кузмин стал подводить глаза и брови, одно­классники над ним смеялись. Однажды он пытался покончить с собой, выпив лавровишневых капель, но ис­пугался, позвал мать, его откачали, после чего он при­знался во всем матери, и та приняла его исповедь. В 1893 г. более или менее случайные связи с одноклассни­ками сменила серьезная связь с офицером, старше Кузмина на 4 года, о которой многие знали. Этот офицер, некий князь Жорж, даже возил Кузмина в Египет. Его неожиданная смерть подвигла Кузмина в сторону мисти­ки и религии, что не мешало новым увлечениям моло­дыми мужчинами и мальчиками-подростками. Будучи в Риме, Кузмин взял на содержание лифт-боя Луиджино, потом летом на даче отчаянно влюбился в мальчика Але­шу Бехли; когда их переписку обнаружил отец мальчика, дело едва не дошло до суда.     

 

Все юноши, в которых влюблялся Кузмин (Павел Маслов, Всеволод Князев, Сергей Судейкин, Лев Раков и др., были бисексуальными и рано или поздно начина­ли романы с женщинами, заставляя Кузмина мучиться и ревновать. В цикле «Остановка», посвященном Князеву, есть потрясающие стихи о любви втроем («Я знаю, ты лю­бишь другую»):

 

Мой милый, молю, на мгновенье,

Представь, будто я — она.

 

Не довольствуясь физической близостью, Кузмин ви­дел своих возлюбленных талантами, всячески помогал им и продвигал в печать, при этом воображаемый образ час­то заслонял реальность, молодой человек становился как бы тенью самого поэта.       

 

Самой большой и длительной любовью Кузмина (с 1913 г.) был поэт Иосиф Юркунас (1895—1938), которому Кузмин придумал псевдоним Юркун. В начале их романа Кузмин и Юркун часто позировали в кругу знакомых как Верлен и Рембо. Кузмин искренне восхищался творчеством Юркуна и буквально вылепил его литературный образ, но при этом невольно подгонял его под себя. С годами (а они прожили вместе до самой смерти поэта) их взаимотношения стали больше напоминать отношения отца и сына: «Конечно, я люблю его теперь гораздо, несравненно больше и по-дру­гому...», «Нежный, умный, талантливый мой сынок...» (цит. по Шаталов, 1996, с. 79).     Кузмин был своим человеком в доме Вячеслава Ива­нова, который, несмотря на глубокую любовь к жене, пи­сательнице Лидии Зиновьевой-Аннибал, был не чужд и гомоэротических увлечений. В его сборнике «Сог ardens» (1911) напечатан исполненный мистической страсти цикл «Эрос», навеянный безответной любовью к молодому поэту Сергею Городецкому:

За тобой хожу и ворожу я,
От тебя таясь и убегая;
Неотвратно на тебя гляжу я, -
Опускаю взоры, настигая…

 

В петербургский кружок «Друзей Гафиза» кроме Куз­мина входили Вячеслав Иванов с женой, Бакст, Констан­тин Сомов, Сергей Городецкий, Вальтер Нувель (Валеч­ка), юный племянник Кузмина Сергей Ауслендер. Все члены кружка имели античные или арабские имена.

В стихотворении «Друзьям Гафиза» Кузмин хорошо выразил связывавшее их чувство сопричастности:

 

Нас семеро, нас пятеро, нас четверо, нас трое,
Пока ты не один, Гафиз еще живет.
И если есть любовь, в одной улыбке двое.
Другой уж у дверей, другой уже идет.

 

Для некоторых членов кружка однополая любовь была всего лишь модным интеллектуальным увлечением, иг­рой, на которые падка художественная богема. С други­ми, например с Сомовым и Нувелем, Кузмина связыва­ли не только дружеские, но и любовные отношения. О своих новых романах и юных любовниках они говорили со­вершенно открыто, иногда ревнуя друг к другу.      

 

В одной из дневниковых записей Кузмин рассказывает, как однаж­ды, после кутежа в загородном ресторане, он с Сомовым и двумя молодыми людьми, включая тогдашнего любов­ника Кузмина Павлика, «поехали все вчетвером на извоз­чике под капотом и все целовались, будто в палатке Га-физа. Сомов даже сам целовал Павлика, говорил, что им нужно ближе познакомиться и он будет давать ему косме­тические советы» (Богомолов, 1995, с. 230). Посещали популярного поэта и юные гимназисты, у которых были собственные гомоэротические кружки.     

 

С именем Кузмина связано появление в России высо­кой гомоэротической поэзии. Для Кузмина мужская лю­бовь совершенно естественна. Кажется, никто до него так не писал о мужчинах:

 

Когда тебя я в первый раз встретил,

не помнит бедная память:

утром ли то было, днем ли,

вечером или позднею ночью.

Только помню бледноватые щеки,

серые глаза под темными бровями

и синий ворот у смуглой шеи,

и кажется мне, что я видел это в раннем детстве,

хотя и старше тебя я многим.

 

В других стихотворениях любовь становится предметом рефлексии.

 

Бывают мгновенья,

когда не требуешь последних ласк,

а радостно сидеть,

обнявшись крепко,

крепко прижавшись друг к другу.

И тогда все равно,

что будет,

что исполнится,

что не удастся.

 

Сердце (не дрянное, прямое, родное мужское сердце)

близко бьется,

так успокоительно,

так надежно,

как тиканье часов в темноте,

и говорит: «Все хорошо,

все спокойно,

все стоит на своем месте.

 

А в игривом стихотворении «Али» из цикла «Занаве­шенные картинки» по-восточному откровенно воспевают­ся запретные прелести юношеского тела:

 

Разлился соловей вдали,
Порхают золотые птички!
Ложись спиною вверх, Али,
Отбросив женские привычки!

 

В легитимации российской гомоэротики важную роль сыграла автобиографическая повесть Кузмина «Крылья» (1906). Ее герою, 18-летнему наивному мальчику из кре­стьянской среды Ване Смурову, трудно понять природу своего интеллектуального и эмоционального влечения к образованному полуангличанину Штрупу. Обнаруженная им сексуальная связь Штрупа с лакеем Федором вызвала у Вани болезненный шок, где отвращение переплетается с ревностью. Штруп объяснил юноше, что тело дано чело­веку не только для размножения, что оно прекрасно само по себе, что однополую любовь понимали и ценили древ­ние греки. В конце повести Ваня принимает свою судьбу и едет со Штрупом за границу.  

 

 - Еще одно усилие, и у вас вырастут крылья, я их уже вижу.

 - Может быть, только это очень тяжело, когда они растут, - молвил Ваня, усмехаясь.      

 

«Крылья» вызвали бурную полемику. Большинство га­зет увидели в ней проповедь гомосексуальности. Один фе­льетон был озаглавлен «В алькове г. Кузмина», другой —  «Отмежевывайтесь от пошляков». Известный журналист и критик Л. Василевский (Авель) писал: «...Все эти вакханты, пророки грядущего», проще говоря, нуждаются в Крафт-Эбинге и холодных душах, и роль критики сводит­ся к этому: проповедников половых извращений вспрыс­кивать  холодной  водой  сарказма»   (Богомолов,   1995, с. 104). Социал-демократические критики нашли повесть «отвратительной» и отражающей деградацию высшего об­щества. Андрея Белого смутила ее тема, а некоторые сцены повести он счел «тошнотворными». Гиппиус признала тему правомерной, но изложенной слишком тенденци­озно и с «патологическим заголением» (Энгельштейн,; 1996, с. 381).    

 

Народническая и социал-демократическая критика (Ю. М. Стеклов, Г. С. Новополин) выступала против «эротического индивидуализма» как продукта разложения буржуазной культуры, которыми та старается заразить ду­ховно здоровый по своей природе рабочий класс. Для из­вестного критика Григория Новополина литературные персонажи Кузмина и Зиновьевой-Аннибал просто «дегенераты, взращенные на тощей аристократической почве», «выродки, развращающиеся от безделья», «паразиты, вы­сасывающие народную кровь и беснующиеся с жиру» (Но­вополин, 1909).    В 1907г. в письме Леониду Андрееву Максим Горь­кий писал по поводу тогдашнего русского литературного авангарда: «Все это - старые рабы, люди, которые не мо­гут не смешивать свободу с педерастией, например, для них «освобождение человека» странным образом смешива­ется с перемещением из одной помойной ямы в другую, а порою даже низводится к свободе члена и — только» (Горький и Андреев).      

 

Напротив, Блок писал, что, хотя в повести есть «мес­та, в которых автор отдал дань грубому варварству и за которые с восторгом ухватились блюстители журнальной нравственности», это «варварство» «совершенно тонет в прозрачной и хрустальной влаге искусства». «Имя Кузми­на, окруженное теперь какой-то грубой, варварски-плос­кой молвой, для нас - очаровательное имя» (Блок, 1962, с. 183).     

 

В повести Кузмина и его рассказах «Картонный до­мик» и «Любовь этого лета» молодые люди находили правдивое описание не только собственных чувств, но и быта. Для них многое было узнаваемым. Один из юных друзей поэта гимназист Покровский рассказывал ему «о людях вроде Штрупа, что у него есть человека 4 таких знакомых, что, как случается, долгое время они ведут, развивают юношей бескорыстно, борются, думают обойтись так, как-нибудь, стыдятся даже после 5-го, 6-го романа при­знаться; как он слышал в банях на 5-й линии почти такие же разговоры, как у меня, что на юге, в Одессе, Севас­тополе смотрят на это очень просто и даже гимназисты просто ходят на бульвар искать встреч, зная, что кроме удовольствия могут получить папиросы, билет в театр, карманные деньги» (Богомолов, 1995, с. 268).     

 

Автор анонимного полицейского отчета, относящего­ся к 1890—1894 гг., прямо писал о «всесословности» по­рока, «когда нет, можно сказать, ни одного класса в пе­тербургском населении, среди которого не оказалось бы много его последователей» (Берсеньев и Марков, 1998, с. 109). В длинном списке «теток», «дам» и «педерастов за деньги», с подробным описанием вкусов некоторых из них, фигурируют как представители высшей аристократии (барон Ливен, князь Львов, князь В. П. Мещерский, князь Мухранский-Багратион, князь Орлов, граф А. М. Стенбок) и богачи, так и безвестные солдаты и гимназисты. Некоторые гостиницы и рестораны специализировались на такой клиентуре.     

 

Отчет подробно описывает места и обстоятельства го­мосексуальных встреч. «Тетки, как они себя называют, с одного взгляда узнают друг друга по некоторым неулови­мым для постороннего приметам, а знатоки могут даже сразу определить, с последователем какой категории те­ток имеют дело. Летом тетки собираются почти ежедневно в Зоологи­ческом саду, и в особенности многолюдны их собрания бывают по субботам и воскресеньям, когда приезжают из лагеря и когда свободны от занятий юнкера, полко­вые певчие, кадеты, гимназисты и мальчишки-подмас­терья. <...>  

По воскресеньям зимою тетки гуляют в Пассаже на верхней галерее, куда утром приходят кадеты и воспитан­ники, а около 6 часов вечера солдаты и мальчишки-под­мастерья. Любимым местом теток служат в особенности катки, куда они приходят высматривать формы катающихся молодых людей, приглашаемых ими затем в кондитер­ские или к себе на дом» (Барсеньев и Марков, с. 109).       Доклад отмечает, что никаких реальных мер против этого порока никто не принимает.

 

СЕРГЕЙ ДЯГИЛЕВ

 

Кузмин был не единственным центром притя­жения гомосексуальной богемы. Не скрывал своих гомоэротических наклонностей выходец из хлыстов выдающий­ся крестьянский поэт Николай Клюев (1887—1937), кото­рого постоянно окружали молодые люди. Особенно бли­зок он был с Сергеем Есениным, два года (1915 - 1916) они даже жили вместе. Со стороны Клюева эта дружба оп­ределенно была гомоэротической.

 

Друг Есенина Влади­мир Чернавский писал, что Клюев «совсем подчинил на­шего Сергуньку», «поясок ему завязывает, волосы гла­дит, следит глазами».    Есенин жаловался Чернавскому, что Клюев ревновал его к женщине, с которой у него был его первый городской роман: «Как только я за шапку, он - на пол, посреди номера сидит и воет во весь голос по-бабьи: не ходи, не смей к ней ходить!» Есенин этих чувств Клюева, видимо, не разделял. Хотя мужчины нередко влюблялись в молодого поэта, обладавшего поистине женственным обаянием, и сам он предпочитал мужское общество женскому, любил спать с друзьями в одной кровати и обменивался с ними нежными письмами, мнение Карлинского о гомосексу­альности Есенина вызывает возражения. Американский биограф Есенина Гордон Маквей склонен считать поэта латентным бисексуалом, но под эту катего­рию можно подвести кого угодно.    

 

Умышленно эпатировал публику, вызывая всеобщие пересуды, основатель журнала «Мир искусства» и создатель нового русского балета Сергей Дягилев (1872—1929). Разносторонне талантливый и предприимчивый человек, Дягилев сознательно рисовался дендизмом, а «при случае и дерзил напоказ, не считаясь с «пред­рассудками» добронравия и не скрывая необычности сво­их вкусов назло ханжам добродетели...» (Маковский, 1955, с. 201).    

 

Первой известной любовью был его двоюродный брат Дима Философов (1872 - 1940). Обладатель «хорошенько­го, «ангельского» личика», Философов уже в петербург­ской гимназии Мая привлекал к себе недоброжелательное внимание одноклассников слишком нежной, как им ка­залось, дружбой со своим соседом по парте будущим ху­дожником Константином Сомовым. «Оба мальчика то и дело обнимались, прижимались друг к другу и чуть что не целовались. Такое поведение вызывало негодование мно­гих товарищей, да и меня раздражали манеры обоих маль­чиков, державшихся отдельно от других и бывших, види­мо, совершенно поглощенными чем-то, весьма похожим на взаимную влюбленность» (Бенуа, 1980, т. 2, с. 79). «Непрерывные между обоими перешептывания, смешки продолжались даже и тогда, когда Костя достиг восемнад­цати, а Дима шестнадцати лет... Эти «институтские» не­жности не имели в себе ничего милого и трогательного» и вызывали у многих мальчиков «брезгливое негодование» (Бенуа, 1980, т. 1, с. 497).     

 

После ухода Сомова из гимназии его место в жизни Димы занял энергичный, румяный, белозубый Дягилев, с которым они вместе учились, жили, работали, ездили за границу и поссорились в 1905 г., когда Дягилев публич­но обвинил Философова в посягательстве на своего юно­го любовника.

Создав собственную балетную труппу, Дягилев полу­чил новые возможности выбирать красивых и талантливых любовников, которым он не только помогал делать карь­еру, но в буквальном смысле слова формировал их лично­сти. 
 

Эротические пристрастия Дягилева были запрограммированы жестко, он увлекался только очень молодыми людьми. Его знаменитые любовники-танцовщики - Вацлав Нижинский, Леонид Мясин, Антон Долин, Сергей Лифарь - пришли к нему 18-летними, а композитор и дирижер Игорь Маркевич - 16-летним. Властный, нетерпимый и в то же время застенчивый (он стеснялся своего тела и никогда не раздевался на пляже), Дягилев не тратил времени на ухаживание. Пригласив подававшего надежды юношу к себе в гостиницу, он сразу же очаровывал его властными манерами, богатством об­становки и перспективой блестящей карьеры.   

 

Его обаяние и нажим были настолько сильны, что мо­лодые люди просто не могли сопротивляться. Мясин, ко­торый не хотел уезжать из Москвы, пришел к Дягилеву во второй раз с твердым решением отклонить предложение о переходе в дягилевскую труппу, но на вопрос Дягилева, к собственному удивлению, вместо «нет» ответил «да». Никто из этих юношей не испытывал к Дягилеву эроти­ческого влечения. Мясин и Маркевич, по-видимому, были гетеросексуалами, Нижинский до знакомства с Дя­гилевым был любовником князя Львова, а Дягилева боль­ше боялся, чем любил. Работать и жить с ним было неве­роятно трудно. Он требовал безоговорочного подчинения во всем, бывал груб на людях, отличался патологической ревностью (Лифарь называл его «Отеллушка»), ревнуя своих любимцев и к женщинам и к мужчинам, включая собственных друзей. Однако он давал своим любовникам не только положение и роли, которых они безусловно зас­луживали, но за которые в любой труппе идет жесткая конкуренция, и ради их получения молодые актеры гото­вы на любые жертвы.     

 

Приблизив молодого человека, Дягилев возил его с со­бой в Италию, таскал по концертам и музеям, формиро­вал его художественный вкус и раскрывал его скрытые, неизвестные ему самому, таланты. Поскольку сам Дягилев не был ни танцовщиком, ни хореографом, между ним и его воспитанниками не могло быть профессионального со­перничества, а получали они от него очень много, причем на всю жизнь. И хотя после нескольких лет совместной жизни и работы их отношения обычно охладевали или за­канчивались разрывом (как было с Нижинским и Мясиным), молодые люди вспоминали Дягилева благоговейно (исключением был Нижинский, с юности страдавший се­рьезным психическим заболеванием, уход от Дягилева, ка­завшийся ему освобождением, на самом деле усугубил его психические трудности). Любовь к красивым и талантли­вым юношам окрыляла Дягилева, а он, в свою очередь, одухотворял их и помогал творчески раскрыться. По выра­жению Игоря Маркевича, все дягилевские балеты - пря­мой результат любовных историй.     

 

Сплетни, случайные мальчики, ревности, измены - все это кажется мелким и ничтожным. Но за бытовыми от­ношениями часто скрывались глубокие внутренние драмы.

Продолжение
Tags: гей-права, культура
Subscribe

  • "Он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог"

    Недавно один из роликов произвёл на меня впечатление. Крепкого вида чернокожий в бейсболке и спортивных штанах наступает на белую девушку, тыча ей…

  • В гостях у мэра.

    Мэр Саут-Бенда Пит Буттиджич со своим симпатичным собакиным по кличке Бадди. (Чем-то они неуловимо похожи)). Фото из Инстаграма супруга - Частена,…

  • Зорькин обещал нам «равенство» в шкафу.

    Как ожидалось, контора Зорькина выдала порцию «правовой» демагогии. О новых сроках Путина скучно писать (тут всё было ожидаемо). А вот…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments