Алекс (alexalexxx) wrote,
Алекс
alexalexxx

Categories:

4. И.С.Кон / В родных пенатах

ЗИНАИДА ГИППИУС

 

Темная, трагическая сторона однополой любви особенно ясно выступает в отношениях Философова с Зи­наидой Гиппиус (1869—1945). Близкий друг и секретарь Гиппиус Владимир Злобин очень точно назвал свою книгу о ней «Тяжелая душа». Ее жизненное кредо лучше всего выражено в словах — «мне надо то, чего на свете нет». Красивая женщина и разно­сторонне одаренная поэтесса, Гиппиус всегда чувствова­ла себя бисексуальной, многие современники считали ее гермафродиткой.

 

Из интимного дневника Гиппиус (1893) видно, что ей нравилось ухаживание и тя­нуло к некоторым мужчинам, но одновременно они ее отталкивали. «В моих мыслях, моих желаниях, в моем духе - я больше мужчина, в моем теле - я больше жен­щина. Но они так слиты, что я ничего не знаю». Она обожает целоваться, потому что в поцелуе мужчина и женщина равны, но половой акт вызывает у нее отвращение и кажется безличным. В иде­але «полового акта не будет», «акт обращен назад, вниз, в род, в деторождение». Неудиви­тельно, что она глубоко интересовалась хлыстами и про­блемой андрогинии.    Брак Гиппиус с Мережковским был чисто духовным, причем она играла в нем ведущую, мужскую роль. Все свои стихи она писала в мужском роде, единственное сти­хотворение, написанное от лица женщины, посвящено Философову, в которого она влюбилась летом 1899 г. при посещении Таормины, куда Мережковские приехали по­смотреть знаменитые фотографии фон Глёдена.  

 

Влюбившись в Философова, она всячески старалась оторвать, «спасти» его от Дягилева; в конце концов ей это удалось, но к Гиппиус он все равно не пришел. Летом 1905 г., когда Дима гостил у них в Крыму, она сама при­шла к нему в комнату и попыталась форсировать физичес­кое сближение, но это только ускорило разрыв. Перед отъездом он подсунул ей под дверь письмо:    

«Зина, пойми, прав я или не прав, сознателен или не­сознателен, и т.д. и т.д., следующий факт, именно факт остается, с которым я не могу справиться: мне физически отвратительны воспоминания о наших сближениях. И тут вовсе не аскетизм, или грех, или вечный позор пола. Тут вне всего этого, нечто абсолютно иррациональ­ное, нечто специфическое.    

 

В моих прежних половых отношениях был свой вели­кий позор, но абсолютно иной, ничего общего с нынеш­ним не имеющий. Была острая ненависть, злоба, ощуще­ние позора, за привязанность к плоти, только к плоти. Здесь же как раз обратное. При страшном устремлении к тебе всем духом, всем существом своим, у меня вырос­ла какая-то ненависть к твоей плоти, коренящаяся в чем-то физиологическом...» (Злобин, 1970, с. 55).     

 

Хотя дружеские отношения между ними еще несколь­ко лет продолжались, Философов даже жил у Мережков­ских, между ними всегда висела напряженность.

 

ЛЕСБИЙСКАЯ ЛЮБОВЬ

 

Заметное место в культуре Серебряного века занимает лесбийская любовь. Разумеется, этот феномен был известен в России и раньше. Историки небезосно­вательно подозревают в этой склонности знаменитую подругу Екатерины II княгиню Екатерину Романовну Дашкову (1743—1809). Рано выданная замуж и оставша­яся вдовой с двумя детьми, прекрасно образованная мужеподобная княгиня являлась в публичных собраниях в мужском платье, говоря в шутку, что природа по ошиб­ке вложила в нее сердце мужчины. В отличие от своей коронованной подруги Дашкова не имела фаворитов. Единственной ее привязанностью была выписанная из Англии молодая компаньонка Марта Вильмот, которую скупая княгиня осыпала щедрыми дарами и пыталась сде­лать своей наследницей. Сохранился даже шуточный вы­зов на дуэль, который Дашкова послала своей соперни­це, английской кузине Марты Марии Вильмот. Возвра­щение мисс Вильмот в Англию в 1808 г. повергло Даш­кову в отчаяние: «Прости, моя душа, мой друг, Ма­шенька, тебя целует твоя Дашкова... Будь здорова, лю­бимая, а я тебя паче жизни своей люблю и до смерти любить буду» (Сафонов, 1997).      

 

Общее отношение русского общества к лесбиянкам, как и к гомосексуалам, было отрицательно-брезгливым, ассоциируясь главным образом с проститутками, хотя уже Ипполит Тарновский показал, что это неверно. Характе­рен отзыв Чехова: «Погода в Москве хорошая, холеры нет, лесбосской любви тоже нет... Бррр!!! Воспоминания о тех особах, о которых Вы пишете мне, вызывают во мне тошноту, как будто я съел гнилую сардинку. В Москве их нет - и чудесно» (Чехов, 1978, с. 107).    

 

Лесбиянки в Москве, конечно, были, но к уважае­мым женщинам этот одиозный термин не применяли, а сексуальные аспекты женской «романтической дружбы» предпочитали не замечать. Никому не приходило в голо­ву подозревать что-то дурное в экзальтированной девичь­ей дружбе или «обожании», какое питали друг к другу и к любимым воспитательницам благонравные воспитанницы институтов благородных девиц. Их описания в произведе­ниях Лидии Чарской вызывали у читательниц только сле­зы умиления.   

 

Достаточно спокойно воспринимала общественность и стабильные женские пары, обходившиеся без мужского общества. Одна из первых русских феминисток, основа­тельница литературного журнала «Северный вестник» Анна Евреинова (1844 - 1919) много лет прожила совмес­тно со своей подругой жизни Марией Федоровой, а Ната­лия Манасеина, жена известного ученого, даже оставила мужа ради совместной жизни с поэтессой-символисткой Поликсеной Соловьевой (1867—1924). Их отношения про­сто не воспринимались как сексуальные.     

 

Первым художественным описанием лесбийской люб­ви в русской прозе стала книга Лидии Зиновьевой-Аннибал «Тридцать три урода» (1907). Сюжет ее в высшей сте­пени мелодраматичен. Актриса Вера расстраивает свадь­бу молодой женщины, в которую она влюблена, поки­нутый жених кончает самоубийством, а две женщины начинают совместную жизнь. В уставленной зеркалами комнате они восторженно созерцают собственную красо­ту и предаются упоительным ласкам, на которые неспо­собны примитивные любовники-мужчины. Видя себя глазами влюбленной Веры, юная красавица уже не может воспринимать себя иначе. Однажды она позирует нагой сразу 33 художникам, но нарисованные ими портреты не удовлетворяют ее: вместо созданной Вериным воображе­нием богини художники-мужчины нарисовали каждый собственную любовницу, «33 урода».     

 

Однако блаженство продолжается недолго. Болезненно ревнивая Вера пони­мает, что молодая женщина нуждается в общении и не может обойтись без мужского общества, и мучается тем, что рано или поздно она потеряет ее. Когда девушка со­глашается на поездку с одним художником, Вера в отча­янии кончает с собой. Как и в аналогичных западных романах, лесбийская любовь кажется наваждением и за­канчивается катастрофой.

 

ЦВЕТАЕВА И ПАРНОК

 

Большинство любовных связей между женщи­нами оставались фактами их личной жизни, и только. Роман Марины Цветаевой (1892—1941) и Софьи Парнок (1885—1933) оставил заметный след и в русской поэзии.   

 

Цветаева, по собственному признанию, уже в детстве «не в Онегина влюбилась, а в Онегина и Татьяну (и, мо­жет быть, в Татьяну немного больше), в них обоих вмес­те, в любовь. И ни одной своей вещи я потом не писала, не влюбившись одновременно в двух (в нее - немножко больше), не в двух, а в их любовь» (Цветаева, 1967, с. 62). Ограничивать себя чем-то одним она не хотела и не могла: «Любить только женщин (женщине) или только мужчин (мужчине), заведомо исключая обычное обрат­ное - какая жуть! А только женщин (мужчине) или толь­ко мужчин (женщине), заведомо исключая необычное родное (редкое? — И. К.), — какая скука!» (цит. по Полякова, 1997, с. 249).     

 

Парнок же любила исключительно женщин. Многих женщин. Любовь Цветаевой и Парнок возникла буквально с первого взгляда и была страстной с обеих сторон. Мари­на уже была замужем и имела двухлетнюю дочь, отноше­ния с Парнок были для нее необычными.

 

Сердце сразу сказало: «Милая!» Все тебе — наугад— простила я, Ничего не знав, — даже имени! О люби меня, о люби меня!

 

Сразу после встречи с Парнок Цветаева ощущает «иро­ническую прелесть, / Что Вы - не он» и пытается разобраться в происшедшем, пользуясь тради­ционной терминологией господства и подчинения, но ни­чего не получается:   

 

Кто был охотник? Кто - добыча? Все дьявольски наоборот!.. / В том поединке своеволий  Кто в чьей руке был только мяч? / Чье сердце: Ваше ли, мое ли, Летело вскачь? / И все-таки - что ж это было? Чего так хочется и жаль? / Так и не знаю: победила ль? Побеждена ль?    

 

Рано осиротевшей Марине виделось в Парнок нечто материнское:    

 

В оны дни ты мне была, как мать, Я в ночи тебя могла позвать, Свет горячечный, свет бессонный. Свет очей моих в ночи оны. Незакатные оны дни, Материнские и дочерние, Незакатные, невечерние.    

 

В другом стихотворении она вспоминает:   

 

 Как я по Вашим узким пальчикам Водила сонною щекой, Как Вы меня дразнили мальчиком, Как я Вам нравилась такой.    

 

В отношении Парнок к Марине страсть действитель­но переплеталась с материнской нежностью:

 

Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою» - Ах, одностишья стрелой Сафо пронзила меня! Ночью задумалась я над курчавой головкою, Нежностью матери страсть в бешеном сердце сменя.

                                                                                                                                         (Парнок, 1978, с. 141-142)

 

Некоторое время подруги даже жили вместе. Появля­ясь на людях, они сидели обнявшись и курили по очереди одну и ту же сигарету, хотя продолжали обращаться друг к другу на «Вы».

 

Расставаться с мужем Марина не соби­ралась, он и ближайшие родственники знали о романе, но тактично отходили на задний план. Бурный женский роман продолжался недолго и закончился так же драма­тично, как и начался. Для Цветаевой это была большая драма. После их разрыва она ничего не желала слышать о Парнок и даже к известию о ее смерти отнеслась равно­душно.    

Героиней второго женского романа Цветаевой была молодая актриса Софья Голлидэй. История этого романа рассказана в «
Повести о Сонечке». Как и с Парнок, это была любовь с первого взгляда, причем она не мешала параллельным увлечениям мужчинами (Юрием Завадским и др.), обсуждение которых даже сближало подруг. Их взаимная любовь была не столько страстной, сколь не­жной. На сей раз ведущую роль играла Цветаева. То, что обе женщины были бисексуальны, облегчало взаимопони­мание, но одновременно ставило предел их близости. Хотя они бесконечно важны друг для друга, ограничить этим свою жизнь они не могут как в силу социальных ус­ловий, так и чисто эмоционально.     

 

 В отличие от отноше­ний с Парнок, связь которой с другой женщиной Цветае­ва восприняла как непростительную измену, уход Сонеч­ки ей был понятен: «Сонечка от меня ушла - в свою жен­скую судьбу. Ее неприход ко мне был только ее послуша­нием своему женскому назначению: любить мужчину — в конце концов все равно какого — и любить его одного до смерти.     Ни в одну из заповедей — я, моя к ней любовь, ее ко мне любовь, наша с ней любовь — не входила. О нас с ней в церкви не пели и в Евангелии не писали» (Цветае­ва, 1989, с. 440-441).     

 

Много лет спустя она скажет о ней сыну: «Так звали женщину, которую я больше всех женщин на свете люби­ла. А может быть - больше всех. Я думаю - больше все­го» (Цветаева, 1989, с. 449).      Для Цветаевой временность лесбийской любви - не просто дань религиозным убеждениям и общественным условностям. Для нее главное назначение женщины - дети, которых однополая любовь не предусматривает. Именно эту проблему Цветаева обсуждает в своем адресо­ванном Натали Барни «Письме к Амазонке» (написано в 1932—1934, впервые напечатано по-французски в 1979 г.).      

 

По мнению Цветаевой, в рассуждениях Барни есть одна лакуна, пробел, черная пустота — Ребенок. «Нельзя жить любовью. Единственное, что живет после любви, — это Ребенок» (Цветаева, 1994, с. 485). Это единствен­ное, что увековечивает отношения. Отсюда - женская потребность иметь ребенка. Но ее испытывает только одна из двух. «Эта отчаянная жажда появляется у одной, млад­шей, той, которая более она. Старшей не нужен ребе­нок, для ее материнства есть подруга. «Ты моя подруга, ты — мой Бог, ты — мое все».      

 

 Но младшая не хочет быть любимым ребенком, а иметь ребенка, чтобы любить. И она, начавшая с не-хотенья ребенка от него, кон­чит хотением ребенка от нее. А раз этого не дано, однаж­ды она уйдет, любящая и преследуемая истой и бессиль­ной ревностью подруги, - а еще однажды она очутится, сокрушенная, в объятиях первого встречного» (Цветаева, 1989, с. 487).     В результате мужчина из преследователя превращается в спасителя, а любимая подруга - во врага. Старшая же обречена на одиночество. Она похожа на остров или на плакучую одинокую иву. «Никогда не кра­сясь, не румянясь, не молодясь, никогда не выказываясь и не подделываясь, она оставляет все это стареющим «нормальным»... Когда я вижу отчаявшуюся иву, я - по­нимаю Сафо» (Цветаева, 1989, с. 496, 497).     

 

В рассуждениях Цветаевой явно чувствуется рефлексия об ее собственных отношениях с Парнок. Современные лесбиянки нашли бы немало возражений на доводы Цве­таевой. Но для Цветаевой любовь к женщине - только часть, немного больше половины ее сложной натуры. Да и время, когда все это происходило и осмысливалось, было совсем не похоже на сегодняшнее.

Продолжение
Tags: гей-права, культура
Subscribe

  • "Он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог"

    Недавно один из роликов произвёл на меня впечатление. Крепкого вида чернокожий в бейсболке и спортивных штанах наступает на белую девушку, тыча ей…

  • В гостях у мэра.

    Мэр Саут-Бенда Пит Буттиджич со своим симпатичным собакиным по кличке Бадди. (Чем-то они неуловимо похожи)). Фото из Инстаграма супруга - Частена,…

  • Зорькин обещал нам «равенство» в шкафу.

    Как ожидалось, контора Зорькина выдала порцию «правовой» демагогии. О новых сроках Путина скучно писать (тут всё было ожидаемо). А вот…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments