Алекс (alexalexxx) wrote,
Алекс
alexalexxx

Categories:

Пятьдесят оттенков Серова.



Валентин Серов (один из любимых моих художников) поражает именно этим: виртуозным сочетанием реализма с модернистским интересом к преображению формы. Сочетание строгой академической школы с экспериментаторством в области формы, тонкий баланс между иллюзией реальности и декоративностью (в чём и заключается особая прелесть Серова), кажется не просто индивидуальным почерком мастера, но и приметой времени.

Русский реализм делал осторожные шаги в сторону формальной игры, - вслед за французским импрессионизмом, фовизмом (и т.д.), за которыми Серов с интересом следил, бывая в любимом Париже. (Ему нравились, в частности, некоторые работы Матисса, в которых он признавал глубину и «благородный» стиль, - но в целом Матисса он «не понимал».

Интересные воспоминания дочери художника, Ольги Валентиновны Серовой, вышедшие в 1947 году, были переизданы в 1986-ом. Некоторые отрывки (часть из которых звучат довольно злободневно) хочется привести…

«Воспоминания о моём отце, Валентине Александровиче Серове».

«В 1900 году Серовым написан портрет Николая II в тужурке. Портрет этот был сделан по заказу царя в подарок государыне Александре Федоровне. Царь позировал во дворце в Царском Селе, куда папа приезжал из Петербурга. К приходу поезда подавалась карета, запряженная парой англизированных лошадей, с подстриженными хвостами, с кучером и лакеем в ливреях.

Однажды с папой произошел забавный случай. Папа очень любил хорошие, добротные вещи. Как-то перед самой поездкой в Царское Село он купил замечательный перочинный нож. Нож этот был из первоклассной английской стали, с большим количеством различных лезвий. Был он небольшой, стального цвета, очень приятно ощущался в руке и по форме и по весу. Папа не мог на него нарадоваться. Усевшись в поданную карету, он решил еще раз полюбоваться на свою покупку, достал нож, раскрыл его, еще раз посмотрел на удивительную сталь, хотел его закрыть и — не смог: ножик оказался с секретом, продавец забыл его об этом предупредить. Вот уже близок дворец, а у папы в руках раскрытый нож. Сколько он его ни вертел, ни нажимал на различные части, нож не закрывался. Положение было преглупое. Выходить из кареты с ножом в руках было невозможно, положить в карман — был бы разрезан костюм и можно было поранить самого себя, оставить в карете — неудобно и жалко ужасно. От напряжения и спешки у папы сделалось даже сердцебиение. Подъезжают к крыльцу. Папа еще раз нажимает нож, уже не думая, где и как, вдруг нож подается и закрывается.



После того как был окончен этот портрет, Серов принес его в помещение, где происходило заседание членов «Мира искусства». В зале еще никого не было. Папа взял портрет и поставил его в конец стола на стул, на такую высоту, что руки Николая как бы действительно лежали на столе. Свет в зале был не яркий, фигура царя и лицо казались живыми. Отойдя в сторону, папа стал наблюдать за приходящими. Страх и полное недоумение выражались на лицах пришедших. Каждый, взглянув, останавливался как вкопанный. Портрет, кроме всех его живописных качеств, действительно был необыкновенно похож на Николая. Висел он в Зимнем дворце в спальне Александры Федоровны. В 1917 году матросы с особенной ненавистью кинулись на этот портрет, кинулись, как на живого человека, и не только разрубили его на множество кусков, но проткнули на портрете оба глаза. Куски этого портрета хранятся в Русском музее в Ленинграде, но реставрировать его невозможно: если бы даже и удалось собрать и склеить все куски, то глаз не существует — написать их мог бы только Серов.

…В 1910 году в Петербурге, в Мариинском театре, во время исполнения гимна (в театре присутствовал Николай II, шла опера «Борис Годунов». Бориса пел Шаляпин) Шаляпин встал на колени перед ложей, в которой находился Николай. Объяснял Федор Иванович свой поступок артистическим подъемом, а не приливом верноподданнических чувств.

Этот факт папу ошеломил и глубоко взволновал. Помню, как папа ходил по комнате, подходил к окну, останавливался, подымал недоуменно плечи, опять начинал ходить, лицо выражало страдание, рукою он все растирал себе грудь. «Как это могло случиться,— говорил папа,— что Федор Иванович, человек левых взглядов, друг Горького, Леонида Андреева, мог так поступить. Видно, у нас в России служить можно только на карачках». Папа написал Шаляпину письмо, и они больше не видались.

В 1911 году Шаляпин и папа оба были в Париже. Шаляпин рассказывал потом, что он видел папу в партере в театре. Безумно хотелось ему подойти, хотелось вернуть папину дружбу и любовь, но он не знал, как это сделать, с чего начать, что сказать, не знал, как папа к нему отнесется. Мучимый сомнениями, он так подойти и не решился. Боясь же встретить папу случайно, он поднялся на верхний ярус и просидел там до конца спектакля.

В 1912 году, в первую годовщину папиной смерти, в Петербурге, в церкви Академии художеств, служили по папе панихиду. Федор Иванович пришел в церковь, встал на клирос и пел с хором до конца службы.

...«В 1907 году от всех служащих казенных учреждений отбирали подписку-обязательство не состоять членом противоправительственных политических партий. Серов и Коровин в это время были профессорами Московской школы живописи, ваяния и зодчества, где им и было предложено дать эту подписку. Серов наотрез отказался, несмотря на то, что за этот отказ ему грозило увольнение со службы.

Всеволод Мамонтов, сын Саввы Ивановича, пишет в своих воспоминаниях о характерной сцене между двумя друзьями - Серовым и Коровиным, свидетелем которой он был: Коровин, безропотно подписавший обязательство, всячески уговаривал и упрашивал друга последовать его примеру. «Ну, Тоша, милый! Голубчик! — жалостливым, слезливым голосом умолял он Серова. — Ну, не ходи в пасть ко льву — подпиши эту прокламацию. Черт с ней! Ну, что тебе стоит. Подмахни, не упрямься!» Никакие увещания, никакие слезы не подействовали — Серов остался непреклонен; подписи не дал».

В ноябре 1911 года Коровину исполнилось пятьдесят лет. Должно было быть его чествование. Коровин от юбилея отказался из-за траура по умершему другу».

….В 1905 году Серов был свидетелем расстрела демонстрации 9 января в Петербурге. Он находился в Академии художеств, в окно видал шедшую толпу с иконами и портретами, видал, как по толпе был дан залп, как упали раненые и убитые.
   Ему сделалось дурно. Приехав в Москву, он имел вид человека, перенесшего тяжелую болезнь.
Президентом Академии художеств в то время был великий князь Владимир Александрович, дядя Николая II, он же командующий войсками Петербургского округа. Им и был дан приказ о расстреле демонстрации.
   Серов и Поленов написали письмо и послали его графу Ивану Ивановичу Толстому, вице-президенту Академии художеств, и просили письмо огласить в собрании Академии.
   Папа надеялся, что Репин и другие художники-академики подпишутся под этим письмом, но никто больше не подписался.
   Письмо это было вызовом Академии, ее президенту, великому князю, и, в сущности, самому царю.
Письмо Толстым не было оглашено, и Серов демонстративно вышел из состава действительных членов Академии художеств.

Впоследствии, когда Дягилев предложил папе написать ещё раз портрет Николая II, папа ответил ему телеграммой: «В этом доме я больше не работаю».

В действительности разрыв произошел раньше, в те дни, когда Серов завершал работу над портретом Николая II в форме шотландского полка (1901). Во время последнего сеанса царица (художник-любитель) сделала Серову неуместное замечание о мнимых погрешностях рисунка. Возмущенный ее бестактностью, Серов раз и навсегда отказался от «высочайших заказов».

В 1905 году папой сделан целый ряд карикатур на Николая II и рисунков на революционные темы. Некоторые из них были напечатаны тогда в журналах, некоторые же, по цензурным условиям, опубликованы быть не могли.

…Узнав из газет о роспуске Думы, папа писал с острова Корфу маме, что опять весь российский кошмар втиснут в грудь, что руки опускаются и впереди висит тупая мгла.
   «В газетах усиленно отмечается повсеместное спокойствие и равнодушие по поводу роспуска Думы. Кажется все величие (так называемое) России, - пишет папа, - заключается в этом равнодушии».

В 1905 году, в день освобождения политических заключенных, папа вместе с толпой находился у таганской тюрьмы. Был он и в университете, когда там строились баррикады, и на похоронах Баумана. Хлопотал о заключенных, жертвовал деньги и свои рисунки в фонд помощи революционерам.

Ни к какой определенной партии он не принадлежал, но он был гражданином в наивысшем смысле этого слова и жаждал свободы для своей страны.




…В 1910 году я со своей подругой уезжала в Крым. Леонид Андреев (переехавший в Германию из-за опасения репрессий в 1906 году), все отговаривал меня от этой поездки: «Что за охота Вам ехать, неужели Вам там нравится? Крым — ведь это торт, засиженный мухами».

… Серова как-то попросили заполнить домашнюю анкету. На вопрос, любите ли вы комфорт, он ответил: «О, да!» (с восклицательным знаком). Роскоши папа не любил, но комфорт — да.

В детстве он прожил несколько месяцев в коммуне, организованной под влиянием романа «Что делать?» Чернышевского. Участники ее должны были все делать сами. Папе пришлось много раз мыть кухонную посуду. На всю жизнь запомнил он маленький, грязный, липкий комочек, называемый мочалкой, о котором без содрогания не мог говорить.

…В июне мы с папой возвращались из-за границы. В Германии в поезде нельзя ставить на полки чемоданы больше означенной величины, в противном случае их нужно сдавать в багаж.
   Один из наших чемоданов выступал на крошечный кусочек. Кондуктор очень серьезно обратил на это обстоятельство папино внимание. Папе пришлось долго убеждать его на немецком языке, прежде чем удалось уговорить оставить наш чемодан на полке.

Все было иное, когда мы с папой подъехали к русской границе. После осмотра на таможне мы вошли в вагон II класса русского поезда. Тьма в вагоне была кромешная. Поставив кое-как наши вещи, носильщик ушел. Нащупав скамейки, мы сели. Пассажиров в купе, кроме нас, никого не было. Появился проводник. В руках у не¬го было два фонаря: один зажженный, другой незаправленный. Под мышкой торчали свечи. Поставив зажженный фонарь на стол, он стал стругать свечку, чтобы вставить ее в другой фонарь.

- Неужели этого нельзя было сделать до того, как пришли пассажиры? — обратился папа к проводнику.
- Ничего, барин, сейчас зажгу. Вы не беспокойтесь. Воды в умывальнике не оказалось. Добродушный и очень ласковый проводник и тут стал папу успокаивать. Принес воду в каком-то длинноносом кувшине и стал поливать папе на руки.
- Ну и удобства,— проговорил папа,— вот она, Россия. Что ты скажешь — и бестолочь и неряшество, а приятно чувствовать себя на родине, все сердцу мило.
Ночью нас, сонных, полуодетых, с подушками в руках, перевели на какой-то станции в другой вагон, так как наш оказался в неисправности.

В Петербург мы приехали солнечным летним утром. Город в чистом, прозрачном воздухе казался вымытым. На Неве стояли огромные баржи. Мужики в рубахах навыпуск сидели на досках и степенно пили горячий чай. От всей картины веяло каким-то невероятным покоем и чем-то до боли родным.
   Несмотря на то что в Финляндии, у нас на даче, было очень хорошо, папа ужасно скучал по русской деревне и мечтал купить себе небольшой участок в средней полосе России.



….«Он был весьма серьёзен и органически целомудрен, - пишет Репин, - никогда никакого цинизма, никакой лжи не было в нем с самого детства. В Киеве мы остановились у Н. И. Мурашко, учредителя киевских рисовальных классов. Вечером пришел еще один профессор, охотник до фривольных анекдотцев.
— Господа, — заметил я разболтавшимся друзьям, — вы разве не видите сего юного свидетеля! Ведь вы его развращаете! — Я неразвратим, — угрюмо и громко сказал мальчик».

…В Домотканове папа очень много работал над баснями Крылова. Для них он делал массу набросков, даже и в тех случаях, когда другой художник рисовал бы по памяти.
   Для каждой басни он изучал соответствующую ей обстановку. Так, для басни «Волк и Журавль» он объездил все окрестные места, в которых обычно держались волки. Для басни «Крестьянин и Разбойник» он долго искал по всем пустошам тощую, комолую коровенку и рисовал ее и действующих лиц, ставя натуру.

Для басни «Ворона и Лисица» он приставил лестницу к громадной ели на краю парка и, взобравшись на один из верхних суков, на котором, по его представлению, должна была сидеть ворона, делал оттуда зарисовки.

К басням он возвращался на протяжении пятнадцати лет. Рисунков к басням — бесчисленное множество. Все альбомчики испещрены ими. Тут и любимые им вороны, собаки, лошадки, волки, львы, лисицы, медведи, обезьянки, зарисовки деревьев и листьев, капустных грядок, изб, телег. Животных папа любил страстно.

…Боялись папу, в общем, все: и знакомые, и родные, и ученики, и меценаты, и заказчики, и сами модели. Но страх этот был не унижающий, а возвышающий и очищающий.
   Внушал он его не озлобленностью, не раздражением, не несправедливыми поступками, не каким-либо самодурством, а просто всем своим существом. Его невероятная правдивость и беспощадная требовательность к себе невольно заставляли каждого в его присутствии как бы оглядываться на самого себя.
    Кого он совершенно не терпел — это «почитателей его таланта». В обращении с ними он мог дойти даже до грубости.

Папа всегда готов был помочь чем мог. Деньгами помогал легко и просто, хотя самому ему они доставались нелегко.

...С 1897 по февраль 1909 года папа преподавал в Школе живописи, ваяния и зодчества. С его приходом многое в ней преобразилось. Он настоял на том, чтобы были приглашены Левитан, Коровин, Трубецкой, для общеобразовательных классов — видные профессора.

Много стоило ему труда наладить дело с женской натурой. До его прихода в Школе живописи позировали только мужчины. Папа сам принял участие в поисках натурщиц. Ездил по разным адресам, расспрашивал знакомых, от Школы были даны в газетах объявления.
   Уговаривая смущенных женщин позировать, Серов объяснял им, что художникам надо учиться, как учатся доктора, что бояться им нечего. «Вскоре,— пишет Ульянов,— эти новообращенные модели, позирующие на первом сеансе в слезах, чувствуют себя в полной безопасности среди занятых своим делом молодых людей и «строгого учителя», работающего вместе с ними».

…На занятиях в мастерской папа работал вместе с учениками, примостившись где-нибудь на стуле или на положенной набок табуретке, совсем близко к натуре, что¬бы не загораживать ее своей работой (холстом или кар¬тоном) .
Во время работы от поры до времени он взглядывал в окно, чтобы непосредственнее потом увидеть натуру. Если работал гуашью, то часто зажигал спички, чтобы подсушивать мокрые места.
   Ученики рассказывали, что он требовал от них безусловного сходства с натурой: «чтобы была она, а не ее сестра», «надо добиваться портретности в фигуре, чтобы без головы была похожа», «самое главное, как взять на¬туру, как разместить ее на холсте», «рисовать нужно туго, как гвоздем». Терпеть не мог, чтобы изображение лезло из рамы, заставлял его вписывать «туда», вглубь.
   Подойдя к ученику, посмотрев на его работу, он молча брал уголь или кисть и крепкой, уверенной рукой поправлял контур. Иногда Серов переписывал ученику всю его работу.

Сам Серов, по утверждению его современников, обладал абсолютным видением цвета (как бывает абсолютный слух).

«Работать — значит гореть»,— говорил Серов. «Для живописи надо тратиться и тратиться, если имеете намерение чего-нибудь достигнуть, а при желании можно сделать все, надо только захотеть».
«Нужно уметь долго работать над одной вещью, но так, чтобы не было видно труда».

«Он не мог равнодушно видеть модели,— пишет художник Яремич,— чтобы сейчас же не начать ее рисовать, в дружеском ли кругу, в классах ли — безразлично. У Серова модель - подлинная страсть».

Папа безжалостно уничтожал свои собственные работы, если они его не удовлетворяли. Как-то он переписал совершенно законченный портрет на новый холст только потому, что ему не понравилась блестящая поверхность фона, не тон, а качество поверхности, и он, взяв новый холст, написал фон в том же тоне, но темперой, и вновь написал весь портрет.

…«Первое появление в мастерской Валентина Александровича,— пишет Эриксон,— останется навсегда в моей памяти: среди мертвой тишины вошел к нам Серов и принялся проверять работы. Подойдет, остановится и смотрит, смотрит без конца. Делается как-то жутко, и с трепетом ждешь приговора. Справедливо заметил один из наших товарищей, что на него Серов так действует, что когда он даже дома рисует, то ему все кажется, что сзади стоит Валентин Александрович и смотрит на его работу. Оценки были в большинстве случаев жестоки, а замечания удивительно метки.

Валентин Александрович не любил разных пустых красноречий, а двумя-тремя словами ясно определял все: «Сытина поменьше» или: «Что вы запустили какую иллюминацию». «Дайте в ногах больше гусара (стояла женская натура), а в бровях — Мефистофеля».

Другому ученику: «Вы, я слышал, энциклопедист, велосипедист и еще что-то, - надо быть живописцем».

Один из учеников долго рисовал одно интересное и очень женственное лицо модели и, думая, что работа ему удалась, с нетерпением ждал Валентина Александровича. Подошел Валентин Александрович, окинул взором рисунок да вдруг на вопрос ученика, похожа ли модель, коротко ответил: «Вышел у вас дворник».

Один из учеников любовался своим произведением, потирая руки. Пришел Серов. Проходя, взглянув на мольберт, сказал: «А не похоже. Не нарисовано. Да, не нарисовано. Возьмите карандаш и засядьте за форму».

Мне пришлось рисовать женскую голову, и Серов нашел, что «она на вас похожа, вы не удивляйтесь, я не шучу, бывает — рисуешь женскую натуру и вдруг сам себя изобразишь...

Я ведь не умею объяснять, а вот если хотите у меня учиться, так смотрите, как я рисую». Почти что все наши работы Валентин Александрович исправлял сам, не отдыхал, влагал всю свою душу, стараясь доставить каждому из нас возможно больше пользы».

Очень часто Серов говорил ученикам: «Разве это живопись — это копирование. Где же искусство?»

Как-то в полном негодовании папа кричал на ученика: «Вы ходите, только когда я хожу, и больше ничего не делаете», и на другого: «Когда художник рисует, надо тратиться, а не сидеть в мягком кресле и водить по полотну взад и вперед кистью».
Этот ученик поставил около себя шоколад и ликер и, усевшись удобно в кресло, рисовал; он был глуховат и все говорил: «а?», «а?».  Папа нагнулся и крикнул ему в ухо: «Тратиться нужно».

Коровин говорил: «И мне часто попадало от Серова». Как-то у Коровина в мастерской писали натурщицу. «Зачем вы пишете большие фигуры,— сказал Коровин,— я в Париже видал, пишут маленькие». Ученики стали писать, как сказал Коровин. Вдруг раздался возглас: «Се¬ров идет». Серов вошел в класс, окинув взглядом работы, проговорил: «Куколок стали писать». «Ну что же,— быстро проговорил Коровин,— пишите, как писали раньше».




…«Чувствую себя хорошо, работаю порядочно, – писал Серов из Архангельского, усадьбы Юсуповых. - В воскресенье вернулись князья. Кажется, вообще довольны моей работой. Меньшого написал, или, вернее, взял, хорошо. Вчера начал князя, по его желанию, на коне (отличный араб, бывший султана). Князь скромен, хочет, чтобы портрет был скорее лошади, чем его самого,— вполне понимаю. .. А вот старший сын не дался, т. е. просто его сегодня же начну иначе. Оказывается, я совсем не могу писать казенных портретов — скучно».

…В работу он уходил целиком. При поверхностном наблюдении можно было не заметить всей силы его творческого напряжения. Была какая-то лег¬кость и гармоничность в движениях. С кистью или углем в руках он отходил, подходил к мольберту, смотрел на модель, на холст, на бумагу, делал несколько штрихов, опять отходил, иногда смотрел написанное в ручное зеркало. Движения были точные, быстрые. Не было ни глубокой складки на лбу, ни каких-либо мучительно напряженных, сжатых или опущенных губ, лицо было спокойное, сосредоточенное. А вот глаза — глаза взглядывали быстро, с желанием увидеть и охватить все нужное ему, взгляд казался частицей молнии» .

Tags: art
Subscribe

  • "Он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог"

    Недавно один из роликов произвёл на меня впечатление. Крепкого вида чернокожий в бейсболке и спортивных штанах наступает на белую девушку, тыча ей…

  • В гостях у мэра.

    Мэр Саут-Бенда Пит Буттиджич со своим симпатичным собакиным по кличке Бадди. (Чем-то они неуловимо похожи)). Фото из Инстаграма супруга - Частена,…

  • День исторической Халявы.

    Кто-то пишет о "дне исторического оптимизма" (как Шендерович), но у меня другое отношение к символизму 5 марта. Представьте себе…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments