Алекс (alexalexxx) wrote,
Алекс
alexalexxx

Categories:

II

 

Это случилось в пятницу около часу дня, почти через год после того, как Австрия стала просто "Остмарком". В дверь дважды позвонили, кратко, но как-то властно. Когда я открыл дверь, то был очень удивлен, увидев человека в кожаном пальто и шляпе с высокими полями. Резко бросив слово "гестапо", он протянул мне отпечатанную повестку явиться к двум часам в штаб-квартиру гестапо в отеле "Метрополь". Мы с матерью сильно расстроились, но я подумал, что это каким-то образом связано с университетом, возможно, какое-нибудь политическое расследование по поводу студентов, нарушивших устав нацистской студенческой ассоциации.

 

- Здесь нет ничего серьезного, - сказал я маме, - иначе они бы взяли меня прямо на квартире.                                                             

 

 

Однако это не успокоило ее, да и я чувствовал неприятное жжение в животе, как и всякий, кого вызывают в секретную полицию во времена диктатуры.

 

Я выглянул в окошко и увидел, что чуть наискось против моего дома стоит гестаповец, прикидываясь, что разглядывает витрину расположенного на моей стороне магазина, а сам не сводит глаз со входа в мою парадную. Видимо, его задача заключалась в том, чтобы предотвратить мой возможный побег. Он, несомненно, будет сопровождать меня до отеля. Осознавать это было не только неприятно, но я вдруг ощутил грозящую мне опасность.

 

Мать, видимо, испытывала те же чувства, поскольку, когда я прощался с ней, она как-то особенно нежно обняла меня и все твердила: "Будь осторожен, дитя, будь осторожен".

 

Никто из нас тогда не знал, что нам суждено свидеться только через шесть долгих лет, когда я стану уже развалиной, а она - разбитой горем женщиной, измученной поисками пропавшего сына, презрением соседей и сограждан из-за того, что ее сын гомосексуалист и отправлен в концлагерь.

 

Я так больше и не увидел отца. Только вскоре после своего освобождения в 1945 году я узнал от матери, что он неоднократно пытался добиться помилования, обращаясь в МВД, Венское Гауляйтерство и Центральное Управление Безопасности в Берлине. Несмотря на его многочисленные связи как высшего гражданского служащего, ему постоянно отказывали.

 

Из-за этих просьб и прежде всего из-за того, что его сын был осужден за гомосексуализм, а это было несовместимо с высоким положением при нацистском режиме, он был вынужден уйти в отставку, получив значительно урезанную пенсию в декабре 1940 года. Он так и не смог примириться с нанесенным ему оскорблением и, преисполненный горечи и страданий, разочарованный в друзьях, которые не хотели или не могли ему помочь, простился с жизнью в 1942 году в возрасте, никак тому не соответствовавшем. 

Он написал матери прощальное письмо, в котором просил извинения за то, что он оставляет ее одну. До сих пор мать хранит это письмо, которое заканчивается словами: "И вот я не смог больше терпеть презрение со стороны знакомых, сослуживцев и соседей. Это слишком тяжко для меня. Пожалуйста еще раз прости. Да хранит Господь нашего сына!"

 

В пять минут второго я добрался до штаб-квартиры гестапо. Обстановка там напоминала пчелиный улей: эсэсовцы беспорядочно сновали взад и вперед, люди в нацистской форме или с золотыми партийными значками носились по коридорам и лестницам. Несколько лиц в штатском прошли мимо меня, когда я входил. По их лицам можно было прочесть, что они чрезвычайно рады тому, что покидают это здание.

 

Я показал свою повестку и эсэсовец отвел меня в отдел 11-S. Мы остановились перед комнатой, над входом в которую висела табличка с указанием того, кто в ней работает, и прождали до тех пор, пока секретарь в нацистской форме не пригласил нас войти.

 

"К Вам пришли, господин доктор", - эсэсовец вручил ему мою повестку, щелкнул каблуками и удалился.

 

"Доктор" в штатском - с короткой, аккуратной стрижкой и гладко выбритым лицом, которое сразу выдавало в нем старшего офицера, сидел за столом, сплошь заполненным бумагами, которые были разложены в строго определенном порядке. Он даже не обратил на меня никакого внимания, весь поглощенный тем, что писал.

 

Я стоял и ждал. В течение нескольких минут ничего не менялось: в комнате было абсолютно тихо, и я едва осмеливался дышать, а он продолжал упорно что-то писать. Был слышен только скрип пера. Я становился все более неспокойным, хотя и понимал, что это тактический прием на измотку. Совершенно неожиданно он отложил ручку и уставился на меня своими холодными зелеными глазами.

 

- Ты педераст, гомосексуалист, ты признаешь это?

 

- Нет, нет, это ложь, - я стал заикаться, ошеломленный обвинением, которого меньше всего ожидал. Я рассчитывал на какое-нибудь политическое дело, которое, возможно, как-то связано с университетом, а тут вдруг понял, что моя тщательно скрываемая тайна стала известной.

 

- Хватит лгать, ты, грязный педик! - со злобой заорал он. - У меня есть   свидетельства. Взгляни на это.

 

Он вытащил из своего кармана фотографию, размером с почтовую открытку.

    - Ты знаешь его?

 

Его длинный волосатый палец указывал на картинку. Конечно, я знал это фото. Это был снимок, на котором мы с Фредом были запечатлены стоящими рядом, дружески положив руки на плечи друг другу.

 

- Да, это мой университетский друг Фред N.

- Что ж, это верно, - спокойно сказал он; и вдруг неожиданно быстро: - Вы занимались непристойными вещами, ты признаешь? - Он говорил это с презрением, резко и холодно.

 

Я только отрицательно покачал головой. Я не мог вымолвить ни слова, как  будто какая-то веревка сдавила мне горло. Весь мир вокруг меня перевернулся, мир дружбы и любви к Фреду. Наши планы на будущее, наша верность до гроба и наши клятвы никому не говорить о нашей дружбе, все казалось преданным. Я дрожал от такого разоблачения, не столько из-за того, что меня допрашивал "доктор", а потому, что наша дружба оказалась известной. "Доктор" перевернул фотографию и на обороте прочел: "Моему другу Фреду в знак вечной любви и глубокой привязанности".

 

Я сразу понял, как только он показал мне это фото, что ему известно о любовной надписи на обратной стороне. Я подарил это Фреду на Рождество 1938 года. Я сообразил, что скорее всего оно было выкрадено. Возможно, оно попалось на глаза его отцу, хотя и вряд ли, ведь он не очень-то пекся о своем дитяти, или мне это так казалось. Однако, как бы там ни было, письмо оказалось здесь, на столе, передо мной и гестаповцем.

 

   - Это твой почерк? Твоя подпись?  - Я кивнул. Слезы навернулись  

     мне на глаза.

 

- Тогда все, - сказал он весело и довольно. - Подпишись здесь. 

Он дал мне наполовину исписанный лист бумаги, который я подписал дрожащей рукой. Буквы прыгали перед моими глазами, слезы теперь струились сплошным потоком. Эсэсовец, который привел меня сюда, оказался снова в этой комнате.

 

- Уведи его, - сказал "доктор", дав эсэсовцу клочок бумаги и опять склоняясь над своими документами, не считая нужным более уделять мне внимание.

 ...........................................
                                                         
В тот же день я был отправлен в полицейскую тюрьму на улице Розауэрлянде, которую мы, венцы, звали "Лизл", что означает: "место прогулки Елизаветы".

продолжение

Tags: gay-холокост, гей-права
Subscribe

  • "Он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог"

    Недавно один из роликов произвёл на меня впечатление. Крепкого вида чернокожий в бейсболке и спортивных штанах наступает на белую девушку, тыча ей…

  • В гостях у мэра.

    Мэр Саут-Бенда Пит Буттиджич со своим симпатичным собакиным по кличке Бадди. (Чем-то они неуловимо похожи)). Фото из Инстаграма супруга - Частена,…

  • День исторической Халявы.

    Кто-то пишет о "дне исторического оптимизма" (как Шендерович), но у меня другое отношение к символизму 5 марта. Представьте себе…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments