Алекс (alexalexxx) wrote,
Алекс
alexalexxx

Category:

Эйджизм и христианство.

фигуры Иванов.JPG

Если говорить об "эйджизме" в искусстве (а это тоже форма философии), то я бы назвал Александра Иванова, - при всей условности термина (эйджизм) в применении к 19 веку. В широком смысле слова, речь идёт о внимании к юной натуре - в качестве героя, персонажа, сексуального объекта. (Не обязательно центрального в сюжете, но эмоционально важного в структуре произведения). Что не означает, разумеется, не-внимания к другим персонажам; но в "Явлении Христа.." хорошо заметна мотивация этого рода.

Чувственность и сексуальность - вечная тема. Нового в этом, конечно, нет. Обнажённое тело "святых" веками становилось удобным поводом для эротических эмоций. К примеру - Святой Себастьян, чья «напряжённая» и "пронзённая" плоть всегда являлась чувственным "пособием" для миллионов европейцев.

С развитием реализма плоть обретала новую убедительность, сталкивая "вечные" библейские сюжеты с земным и "текущим" Эросом. По иронии судьбы (и логике жанра) телесный реализм "оспаривал" (и даже "убивал") духовные значения христианской картины мира, усиливая чувственную "магию".

О такой опасности для библейских истин говорил ещё Достоевский, замечая, что от изображения "мёртвого Христа" Гольбейна-младшего «может пропасть вера». Реализм в изображении трупа слишком доминировал над мифом воскресения – в силу самой эстетики.

То же самое можно сказать и об Эросе. "Тайная" эротика 19 века в классических полотнах – зримо убеждала наблюдателя в чувственной "правоте", заставляя христиан видеть в "вечных" персонажах «портреты» собственных соблазнов и грехов. Академические штудии обнажённой натуры, - формально являясь этапом в освоении классической школы, - дышали (часто) тайным эротизмом, который, наконец, освободился от классической "легенды" в эпоху Серебряного века.

Реализм, по сути (в эстетико-философском смысле) питался любованием материальным миром, ограничивая круг своих интересов «плотностью» условного Творения. Даже в интерпретации религиозных сюжетов реалист исходил из «незыблемых основ» земного бытия, изображая его в деталях.

Детальность реалистического взгляда (априори) конкурирует с мифологией, как очевидность конкурирует с абстракцией. Изобразительные сюжеты (с развитием искусства) вступали в визуальный (и содержательный) спор с догматами религии. И если "слову против слова" легко было утверждать библейскую правоту на поле словесности, - то реалистическая изобразительность - часто была убедительней мифа, поскольку поле спора - было полем чувственных значений.

...Вряд ли стоит объяснять, что в картине Иванова взгляд "цепляется" за несколько сюжетов одновременно... Христа - вдалеке. Иоанна с крестом, за голого раба с иронией в лице. И - юношу со старцем (поскольку нагота и гениталии - естественный центр внимания). На этом сложном поле и разворачивается "битва титанов": христианской «вечной жизни» - с ценностью земного бытия (во всех его аспектах – земной свободы, опыта и чувственной любви).

Можно бесконечно углубляться в этот важный мировоззренческий сюжет – о споре реализма с христианством. Но сейчас важнее убедиться, что обнажённый юноша в картине - не случайная уступка страсти самого автора - в ущерб основной идее.

Герой интересен художнику в полноте своего чувственного облика. Живописное, сильное тело - в богатстве бликов и оттенков... Эротичное и стремительное, с приоткрытым членом (вполне реалистичным), что довольно редко для произведений, где нагота и гениталии не должны нас отвлекать от содержания.

И хотя изображение пениса (кстати) - давний сюжет всевозможных "святых семейств", юношеская сексуальная "атрибутика" всё же отличается от "невинной" наготы Христа. Нагота здесь совсем не невинна, она осязаемо-чувственна и противостоит центральному догмату. Как ни странно это прозвучит, юношеский член - и фигура Христа - создают в картине сложное (смысловое, философское) напряжение. Духа и плоти, земного и небесного.

Чувственная природа юности сопротивляется догмату христианства с особой силой - с позиций природной логики. В картине нет ни одного достойного оппонента Христу - кроме этого голого мальчика с неистребимой силой его юности. Рабы, хозяева, богатые и бедные – готовы рано или поздно принять идею «падшести» этого мира, - поменять идеологию, культуру и традиции. (Так и случится в истории).

Но бунтарская природа ранней юности не подвластна «чарам» христианства - и всегда в оппозиции. (Не случайно вечная претензия священников – отсутствие подростков в церквях. А о "пубертатных" годах юноши Христа не известно в принципе ничего). Юность оппонирует религии всегда. Герой Иванова – один из таких оппонентов.

Формально Иванов строит картину "от зрителя", помещая посетителя музея в группу грешных персонажей (среди неверия, сомнений и надежд). Главная фигура - дана в отдалении, на подходе к группе грешников. Она вполне "бесплотна" и почти нематериальна. Автору важен контраст яркой и земной наготы на переднем плане - с "нездешностью" духовного порядка.  Казалось бы, сюжет вполне академический...

Но здесь и возникает то, что в советские годы называлось "неконтролируемым подтекстом". Детальность переднего плана позволяет Иванову развернуть "театр мужской эротики", который (по известным причинам) волнует его не меньше христианского сюжета. Да и "выписан" он убедительней и ярче. Мужская чувственность перекрывает схематизм "духовного" замысла. При желании мы можем видеть в этом что-то «личное» (борьбу со своими "демонами"). Либо "педагогическую" задачу (выписывая соблазны, автор надеется расстаться с ними на пути к "Спасителю").

Насколько убедителен Иванов на этом пути - судить публике. Но (как часто бывает в искусстве) натура и страсть исполнителя - опрокидывают теории автора. Гимн красоте мужского тела (чувственности - как таковой) упрямо конкурирует с духовным обликом Христа - стандартным и бесплотным.

В итоге полотно распадается на части, "рвётся" на отдельные куски, - где старик и юноша составляют отдельную "повесть" - со своим философским сюжетом.

Любование юностью и очевидный скепсис во взгляде на старческое тело (старчество в принципе) даны в двух персонажах, но в рамках одной важной темы.. Движение от юности к смерти - классика жанра. По сути, эти двое - почти иллюстрация к заветам Эпикура. "Memento mori" рифмуется с "водами Леты", образом текущего времени. И никакой Христос - с его "вечной жизнью" - не опровергает (в красках этого сюжета) трагичности старения и утраты юности.

Мимолётность красоты (её особая ценность), гимн волшебной юности и прекрасному Эросу - смысл живописной группы в углу полотна, которая (пожалуй) бьёт рекорды по цитируемости, затмевая христианскую тематику..

"Возрастное" тело заведомо проигрывает юному. Не случайно бёдра старика скрыты драпировкой. Старость лучше прикрывать, а юность демонстрировать. Эллинский подход к теме - задвигает христианский мотив в угол сюжета... Интересно, кто из зрителей (за годы экспозиции картины) рассматривал условную фигуру Христа с той же гаммой любования и смятения, что накрывают публику при виде этой пары? Живая плоть - залог живых эмоций. Подёрнутый же дымкой образ «Учителя» рождает в голове не более, чем абстракции.

Эротизм - важный персонаж картины. И кажется, не будь условностей цензуры, пенис избежал бы здесь понятного "обрезания". ) Это - гимн мужскому Эросу, столь же бессмертному, как и Христос. Поскольку юность вечно обновляется, чередуя волшебные лица, - но вечной остаётся её метафизическая красота (и сексуальность, разумеется, вопреки бесполому завету христианства).

У картины Иванова я уже не столь категоричен в осуждении "эйджизма", привычного в среде ЛГБТ-друзей. Утрачивая юность, не факт, что обретаешь взамен что-то ценное, в виде компенсации. )

Иванов говорит мне о том же.. Старость, с точки зрения художника, порой не обладает преимуществами мудрости и опыта. Старик за плечами юноши - вряд ли имеет лицо мудреца, близкого к тайнам жизни. Он так же простодушен, удивлён, заинтригован, устремляя взгляд туда же, что и его юный сосед. Это жест, скорее, внутреннего (духовного)  равенства, нежели превосходства, умудрённости и опыта. Старик лишён примет учительства: он, скорее, простодушен (как и подобает мудрым старикам). Лишь печали в глазах побольше - вместо юного, земного любопытства. И это тоже - часть философской темы "двоих" - смотрящих в одну сторону.

С надеждой, печалью и равенством. Туда, где "вечный берег" и "последняя река"..
Tags: art, gay-art, искусство
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments