Алекс (alexalexxx) wrote,
Алекс
alexalexxx

Categories:

Почва и судьба

Думаю, что ахматовское стихотворение 1917 года написано без упрёка тем, кто уехал из России, - а уж тем более тем, кто бежал от расправы. Оно передавало личное чувство поэта и касалось собственного выбора.
.
Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь свой край глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда. (...)

Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух.

Любая хорошая поэзия ставит вопросы, а не даёт ответы. Так и здесь, можно строить версии: что "недостойного" в отъезде из "глухого и грешного" края. Тем более, что в век глобализации точка физического проживания не имеет большого значения для участия в политическую жизнь. Это в советские годы отъезд рвал жизнь человека на части.

Более того, сегодня "грешный край" до того погряз в грехах, что превратился в настоящего изгоя и агрессора. И разделять его "грехи" - вовсе не почётно.

Но стоит помнить, что у Ахматовой речь идёт не о рядовом человеке, а о поэтической миссии. Остаться в России - означает остаться на почве культуры, несмотря на исторические перипетии.

Речь идёт о жертвенной позиции, когда художник остается в агрессивной политической среде, чтобы разделить судьбу людей, которые (по каким-то причинам) не могут отсюда уехать. В другом стихотворении Ахматова более точна: "Я была тогда с моим народом, / Там, где мой народ, к несчастью, был".

Интересно, что народ в этих строчках теряет субъектность: он не автор исторической судьбы, а "к несчастью" - чья-то жертва.

В этом суть ахматовской позиции. Оставаясь в России, она остаётся не просто с "народом", а с народом-жертвой роковых исторических сил.

Если искать библейские аналогии, то это позиция "праведников", способных спасти страну личным присутствием.

Авраам спрашивал у бога: «Неужели ты уничтожишь праведного вместе с нечестивым? Неужели ты не пощадишь этот город ради пятидесяти праведников, живущих в нем?". На что бог отвечал: "Если я найду в Содоме пятьдесят праведников, пощажу весь город ради них".

После короткого торга о числе "праведников", бог пообещал: "Не уничтожу ради десяти".

Позиция Ахматовой (точнее, её миссия) в спасении российского "Содома" и русской культуры в границах их естественного обитания.

Родина культуры - не там, где проживают её носители (эмигранты с мировыми именами), а там, где существуют её корни (пускай и в бедственном состоянии). Если у "почвы" такая судьба (войны, распри, революции), то поэту лучше разделить её, сохраняя культурную аутентичность. Поскольку его миссия - свидетельство.

Это напоминает выбор Януша Корчака, идущего с детьми в газовую камеру, чтобы утешать учеников в последние минуты.

Народ - как жертва верховной политики, "дети" истории, - это специфичная позиция русской культуры, наследие Золотого и Серебряного века, который видел в просвещении "народа" (духовном руководстве) миссию элиты.

Если класс устроил драку, то миссия учителя - разделить общую судьбу по праву старшинства.

Блок в 1921 году с горечью писал о себе и России: "Слопала-таки поганая, гугнивая, родимая матушка Россия, как чушка - своего поросенка". Понятно это чувство катастрофы, потому что "дети" увлечённо строили свой жестокий мир без оглядки на гуманизм своих учителей.

Блока и Ахматову можно понять: ими двигало чувство вины, свойственное интеллигенции, за провалы режима, приведшего страну к катастрофе. Любые революции - всегда вина элиты, не способной к управлению. За вековую полицейщину и рабство (накопленную злобу) приходилось отвечать тем самым "Возмездием", о котором писал Блок.

Публицисты, обличавшие "грядущего хама", который жёг дворянские усадьбы и библиотеки, забывали, кто был создателем этого Франкенштейна.

Насколько были правы в своём идеализме оставшиеся на родине художники? У этого вопроса нет "верного" ответа. Загадка "золотого века" русской культуры в том, что гуманизм рос на жестокой и авторитарной почве, - и когда жестокость брала верх, культура бросалась на помощь, пытаясь смягчить кровавые распри.

Пушкин пытался понять как Пугачёва, так и Гринёва (в их национальной и российской общности), а Блок написал "Двенадцать", понимая логику "музыки революции". Революция - это возмездие, и его надо принимать, если пытаешься мыслить историческими категориями.

Разумеется, можно "понимать" издалека. Но культура - это не история и не наука, она требует сопричастности и личного свидетельства.

"Реквием" Ахматовой мог появиться только в сталинском СССР. Невозможно написать "Собачье сердце", не проживая в Москве 20-х годов. Писатель - не политик, а свидетель, в этом его миссия.

Можно сказать иначе: мы в ответе не только за тех, кого приручили, но и за тех, кого взяли на помойке, положили на стол хирурга, чтобы провести эксперимент и отправить служить в "Очистке".

Вина Преображенского в создании социального монстра не меньше вины основоположников марксизма с их идеей "гегемонии" Швондера.

Вина общества, раздираемого революцией, осознаётся культурой как трагическая и общая вина. В этом заключается мудрость и гуманизм культуры - в отличие от идеологии, которая видит причину катастрофы в действиях одной стороны.

Выбор Ахматовой - это выбор русской культуры, захваченной чувством вины за происходящее. Жертвенная миссия - разделить судьбу той почвы, которая дала миру Пушкина и Толстого. Не отречься от неё, какой бы грязной и кровавой она ни казалась историку.

Люди более "личной" судьбы уезжали в Европу (или их высылали насильно) и могли писать в условиях свободы. В этом смысле Бунин или Ходасевич - не меньшая часть наследия, чем Блок и Ахматова.

Но культура наделяет художника особенным свойством: чувством этической правоты. В отличие от политика, для которого важна результативность его действий (ясно, что в тюрьме и в могиле - она нулевая). Но для художника судьба - это часть его текстов. Бегство для него - это признак слабости этической позиции.

Презрение художника к насилию и смерти (как аргументу власти) - это мощный мотив остаться в зоне смертельного риска.

"Кто ты такой, чтобы диктовать мне правила жизни?", - говорит художник, защищённый логикой культуры - и побеждает во времени, потому что единственное, что может сделать диктатор - это убить физически.

Презрение культуры к насилию, как аргументу, заставляет Лорку вернуться в Гранаду, в лапы к фалангистам, несмотря на предупреждения друзей. Люди вечных ценностей часто демонстрируют презрение к тому языку, на котором с ними пытается говорить политический плебс.

Пьер в "Войне и мире" хорошо выразил это в момент ареста французскими солдатами ("Запер меня солдат.. Кого? Меня! Мою бессмертную душу..").

Это сказано "на века" о культуре в целом и всегда будет частью её логики. Такова природа её отношений с вечностью.

Об этом надо помнить, пытаясь объяснить выбор Блока и Ахматовой, Гумилёва или Кузмина. Они все могли уехать из России, но чувство правоты мешало им бежать от рисков смерти. Это их страна, их почва и культура, - почему они должны уезжать?

Гумилёв не скрывал своих взглядов в 20-е годы. "Я убеждённый монархист" - говорил он, отвечая на вопросы из зала.

Как вы понимаете, отъезд - это вечный сюжет. Пожалуй, начиная с переписки Грозного с князем Курбским. Без выбора князя в пользу свободного слова - мы бы лишились ценного исторического источника.

С политиками - проще. Политический нарратив - это публицистика, ценная в текущем времени. Поэтому Герцен важнее матушке-истории в роли издателя "Колокола", а не узника Петропавловской крепости.

То же самое можно сказать о последних отъездах, когда зачистка политического поля и угроза фальшивых "дел" заставляют делать выбор в пользу свободного слова и организации давления извне (важнейший фактор изоляции режима).

Но что касается Навального, то здесь - другая логика, которая (конечно) больше, чем политика. В его выборе - та сопричастность общей судьбе, чувство правоты и презрение к "доводам" насилия, которые были свойственны лучшим представителям русской культуры.

"Моя Россия сидит в тюрьме", - это не только реальность, но и маркер "свой - чужой" в восприятии политика обществом.

В случае с Навальным, презрение к "доводам" смерти - это естественный ответ на попытку убийства, презрение к тому языку, на котором режим привык общаться с обывателем.

Это больше, чем политика. Здесь "дышит почва и судьба", - как сказал поэт, который тоже мог уехать из России, но не сделал этого.
Tags: Взгляд на вещи, Литература, Навальный, Политика, Путинизм, Эмиграция, Эссе
Subscribe

  • "Он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог"

    Недавно один из роликов произвёл на меня впечатление. Крепкого вида чернокожий в бейсболке и спортивных штанах наступает на белую девушку, тыча ей…

  • В гостях у мэра.

    Мэр Саут-Бенда Пит Буттиджич со своим симпатичным собакиным по кличке Бадди. (Чем-то они неуловимо похожи)). Фото из Инстаграма супруга - Частена,…

  • День исторической Халявы.

    Кто-то пишет о "дне исторического оптимизма" (как Шендерович), но у меня другое отношение к символизму 5 марта. Представьте себе…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment